Когда мы сравниваем жизнь в Российской империи и сегодняшней России неизменно бросается в глаза различия в восприятии эстетики окружающего мира. Ведь Ф.М. Достоевский недаром писал о том, что красота спасет мир. Именно с красотой связана внутренняя гармония мира. Это сейчас Россию накрыл какой-то морок негативных эмоций и страстей как тяжелое и плохо преодолимое историческое наследие красного правления. Объявив войну дворцам и мир лачугам, большевики поселили в умах людей трущобную психологию и исказили эстетические вкусы советских людей. Это коснулось всех сфер материальной культуры, начиная архитектуры и кончая моды. Все эти безликие и серые дома-коробки, понастроенные в социалистических странах, как бы постоянно напоминали советским людям о бесперспективности их существования. Как выразился Б. Спиноза, «Все прекрасное так же трудно, как и редко».
А ведь когда-то в дореволюционное время в Российской империи в жизни было много эстетичного и прекрасного, несмотря на холодный климат и скудность природных красок. Ведь нашел же гениальный российский художник Левитан в российской природе ту величественную красоту, которая смотрит на нас с его полотен. Такие знакомые нам пейзажи, которые россияне перестали под грузом тяжелых дум замечать. Вторя великим русским художникам, наши современники ностальгируют о той забытой, оболганной большевиками, старорежимной России. Группа «Белый орел» поет об упоительных российских вечерах, о любви, шампанском, закатах, балах, красавицах, лакеях, юнкерах, и вальсах Шуберта и хруст французской булки.
Слушая эти строки песни мы невольно ностальгируем сами по утраченной российской имперской жизни, которая теперь далека от нас словно Атлантида. В то же время мы порой недоумеваем, как простодушны и честны были лица людей, смотрящих на нас с дореволюционных фотографий. Пришедший ей на смену красный Молох, пытался поэтизировать не любовь и красоту, а кровь, борьбу как счастье, ненависть как единственный смысл жизни. Этой ненавистью большевизм стал заражать людей как эмоциональной эпидемией. Хамской «эстетикой», хвастливой гордостью от разрушения многовековых устоев общества, а на деле самой гармонии мироздания, пропитано творчество поэтов-глашатаев красной революции. Взять хотя бы Маяковского с его эстетикой и новаторством гопника.
Писатель Бунин в «Окаянных днях» обращал внимание на хамскую природу творчества большевистских поэтов: «А затем я был еще на одном торжестве в честь все той же Финляндии, – на банкете в честь финнов, после открытия выставки. И, Бог мой, до чего ладно и многозначительно связалось все то, что я видел в Петербурге, с тем гомерическим безобразием, в которое вылился банкет! Собрались на него все те же – весь «цвет русской интеллигенции», то есть знаменитые художники, артисты, писатели, общественные деятели, новые министры и один высокий иностранный представитель, именно посол Франции. Но над всеми возобладал – поэт Маяковский. Я сидел с Горьким и финским художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без всякого приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него во все глаза – так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если бы ее, например, ввели в эту банкетную залу. Горький хохотал. Я отодвинулся. Маяковский это заметил.
– Вы меня очень ненавидите? – весело спросил он меня.
Я без всякого стеснения ответил, что нет: слишком было бы много чести ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный рот, чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального тоста министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что министр оцепенел. Через секунду, оправившись, он снова провозгласил: «Господа!» Но Маяковский заорал пуще прежнего. И министр, сделав еще одну и столь же бесплодную попытку, развел руками и сел. Но только что он сел, как встал французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж перед ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его еще более зычным ревом. Но мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое и бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским, все ни с того ни с сего заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и тушить электричество.
Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны. Это ли не крайний ужас, что я должен доказывать, например, то, что лучше тысячу раз околеть с голоду, чем обучать эту хряпу ямбам и хореям, дабы она могла воспевать, как ее сотоварищи грабят, бьют, насилуют, пакостят в церквах, вырезывают ремни из офицерских спин, венчают с кобылами священников!
Случается, что, например, выходит из ворот бывшей Крымской гостиницы (против чрезвычайки) отряд солдат, а по мосту идут женщины: тогда весь отряд вдруг останавливается – и с хохотом мочится, оборотясь к ним».
Вообще было что-то ущербное и дегенеративное в том, что революционные поэты пытались романтизировать подобное низкое поведение человеческого сброда. Да и сами они своим якобы новаторским поэтическим словом прикрывали свою зависть к настоящим мастерам слова, свою мерзость, подлость и прислужничество безнравственному коммунистическому режиму. Вот такое типичное для этих коммунистических погромщиков отношение было у поэта Маяковского к классическому искусству:
«Белогвардейца найдете — и к стенке.
А Рафаэля забыли? Забыли Растрелли вы?
Время пулям по стенке музеев тенькать.
Стодюймовками глоток старье расстреливай!
Сейте смерть во вражьем стане.
Не попадись, капитала наймиты.
А царь Александр на площади Восстаний
Стоит?
Туда динамиты!
Выстроили пушки по опушке,
Глухи к белогвардейской ласке.
А почему не атакован Пушкин?
И прочие генералы классики?»
Так, вот оказывается, большевистским прихвостням не только белогвардейцы не угодили, они бы и Пушкина расстреляли, если бы он дожил бы до Октябрьской революции. А так им приходится довольствоваться только памятниками русских классиков. И этот бесноватый графоман Маяковский имел наглость давать негативную оценку творчеству дореволюционных классиков.
А вот строки ещё одного революционного поэта В. Александровского:
Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?
Что же! Вечная память тебе.
Не жила ты, а только охала.
В полутемной и тесной избе.