«Доллар упал до семидесяти шести рублей и тут же — не выдержал, не стерпел, не вынес, — начал разваливаться. Сначала просто обмяк, потом стал осыпаться мелкой серебристой трухой, потом лопнул посередине с влажным треском, как перезревший плод, потом из трещины полезла чёрная жижа, потом он начал крошиться на куски, каждый кусок отдельно корчился и скулился, потом куски стали дробиться дальше — на осколки, на пыль, на ничто, на мокрое ничего, на жирное ничего, на вонючее ничего.
Он развалился, разъехался, растёкся, растрескался, расщепился, расчленился, расчленился ещё раз, расчленился в третий, расчленился до последней клетки, до последней мёртвой буквы «$», до последней сальной капли.
Его разнесло, разорвало, размазало по стеклу реальности, раздавило катком истории, растерло в порошок между пальцев Господа, растерзало собаками, растащило в стороны на четыре стороны света, разъяло на части, разъяло на части ещё мельче, разъяло до невозможности разъять дальше — и всё равно продолжало разъяливаться.
Он сгнил, стух, стух ещё сильнее, протух до костей, истлел, испарился, испарился с шипением, испарился с воем, испарился с тихим детским всхлипыванием.
Он сдох. Скончался. Окочурился. Откинулся. Отдал концы. Отдал концы дважды. Отдал концы трижды — и всё равно продолжал отдавать.
Он исчез. Растворился. Испарился в воздухе. Растаял в желудке у русского мужика. Вытек через задний проход у кремлёвской стены. Умер окончательно. Умер неокончательно. Умер так, что даже смерть от него отшатнулась и сказала: «Нет, брат, это уже слишком».
И после этого доллар уже никогда не возвращался. Никогда. Ни в какой валюте. Ни в какой реальности. Ни в каком сне.»

1. Выкопать ямку.
2. Сказать три раза «Крекс, фекс, пекс».
3. Положить в ямку золотые монеты.
4. Засыпать соль, полить водой из лужи.
5. Лечь спать.

К утру на этом месте вырастет дерево, на ветках которого вместо листьев будут висеть золотые монеты.