Акция может выглядеть дешевой почти по всем привычным показателям.

Низкий P/E, умеренный долг, стабильная прибыль и хорошие дивиденды. Кажется, остается только купить и дождаться, когда рынок наконец заметит очевидную недооценку.

Но перед покупкой я стараюсь задать себе еще один вопрос:

Будет ли продукт этой компании вообще нужен через 10–20 лет?

Если уверенного ответа нет, привлекательные мультипликаторы меня уже не убеждают.

P/E показывает, сколько текущих годовых прибылей инвестор платит за компанию. Это полезный ориентир, но он ничего не обещает относительно будущего.

Компания может стоить всего четыре годовые прибыли. Но если через несколько лет прибыль сократится вдвое, фактическая оценка уже окажется не такой низкой.

Еще хуже, если проблема находится не в одном неудачном году, а в постепенном исчезновении самой потребности в продукте.

Рынок иногда оценивает такие изменения раньше, чем они становятся заметны в отчетности. Выручка пока стабильна, дивиденды продолжают приходить, а инвесторы уже сомневаются, что текущая бизнес-модель сохранится надолго.

В инвестиционных отчетах результат часто сводится к одному вопросу: удалось обогнать индекс или нет.

Я тоже смотрю на индекс. Но не считаю победу над ним своей конечной целью.

Моя цель намного приземленнее: примерно через восемь лет я хочу получать от капитала около 100 тыс. рублей в месяц в сегодняшних ценах, не проедая его системно.

Все, что будет приходить сверх этой суммы, можно продолжать инвестировать.

Для меня это понятнее, чем абстрактное желание заработать как можно больше.

Индекс может вырасти на 40%, а мой портфель только на 25%. Формально я проиграл.

Но если для этих 40% мне пришлось бы держать весь капитал в одном рынке, отказаться от золота и ликвидного резерва, а затем пережить просадку, после которой я сам нарушил бы стратегию, сравнение становится не таким очевидным.

У индекса нет семьи, расходов, финансовой подушки и срока, к которому ему понадобится денежный поток.

У меня все это есть.

Поэтому портфель я оцениваю не только по проценту доходности. Для меня важно:

Представим две покупки.

Первую акцию человек взял почти случайно: увидел обсуждение в Telegram, быстро посмотрел график и решил, что бумага должна вырасти. Через несколько месяцев она дала плюс 50%.

Вторую компанию он изучал намного внимательнее: посмотрел отчетность, долг, перспективы бизнеса и определил приемлемый размер позиции. Но после покупки акция упала на 20%.

Какая покупка была правильной?

Если смотреть только на результат в брокерском приложении, ответ очевиден. Но я все меньше согласен с таким подходом.

На коротком отрезке плохое решение может принести прибыль, а хорошее — убыток. Рынок не обязан немедленно выдавать оценку за качество нашего анализа.

Когда акция растет сразу после покупки, очень легко приписать весь результат собственной проницательности.

Я правильно выбрал компанию. Верно оценил момент. Увидел то, чего не заметил рынок.

Но цена могла вырасти по совершенно другой причине: изменился общий фон, появился неожиданный покупатель, вышла хорошая новость или весь сектор попал под переоценку.

Каждое новое пополнение портфеля ставит перед одним и тем же вопросом: купить активы сейчас или немного подождать?

Если вложить деньги сразу, рынок может упасть уже завтра. Если оставить их в стороне, котировки могут продолжить рост, а я еще несколько месяцев буду ждать просадку, которая так и не случится.

Раньше мне казалось, что нужно выбрать один правильный подход.

Либо регулярно покупать независимо от цен. Либо накапливать кэш и терпеливо ждать действительно привлекательного момента.

Сейчас я не выбираю. Часть денег инвестирую по плану, а часть оставляю внутри инвестиционного капитала в качестве закупочного резерва.

Идея дождаться просадки выглядит разумно. Зачем покупать дорого, если можно немного подождать и получить тот же актив дешевле?

Проблема в том, что заранее неизвестны ни начало падения, ни его глубина.

Рынок может вырасти на 30%, затем скорректироваться на 10%, а инвестор все равно будет покупать дороже той цены, от которой решил ждать.

Когда я открываю инвестиционный портфель, то вижу акции, золото и ликвидный резерв.

Но самого крупного актива там нет.

Пока я работаю, основная часть будущего капитала находится не на брокерском счете, а в моей способности продолжать зарабатывать деньги.

Зарплату обычно воспринимают только как регулярное поступление. Но для финансового планирования мне полезнее смотреть на нее как на отдельную позицию: она создает новые пополнения, оплачивает жизнь и позволяет не продавать инвестиции раньше времени.

Проблема в том, что эта позиция может оказаться гораздо менее надежной, чем кажется.

Инвестор может тщательно диверсифицировать портфель: выбрать компании из разных отраслей, добавить золото, фонды ликвидности и несколько брокерских счетов.

Но при этом почти весь его текущий доход может зависеть от одного работодателя.

Получается странная конструкция. На бирже я боюсь держать слишком крупную долю одной компании, а за пределами биржи спокойно доверяю одному источнику почти весь денежный поток семьи.

Золото не платит дивиденды, не начисляет купоны и не создает денежный поток.

Если компания может увеличивать прибыль, запускать новые проекты и со временем становиться дороже, то слиток золота через двадцать лет останется тем же слитком золота.

И тем не менее моя целевая доля золота сейчас составляет 15%. Фактическая доля уже даже немного превышает эту отметку.

Я держу его не потому, что жду стремительного роста цены. Для меня золото решает другую задачу: снижает зависимость портфеля от одного рынка, одной валюты и одного политического сценария.

Мой портфель в значительной степени связан с российским фондовым рынком.

Можно купить компании из разных отраслей: нефтяников, производителей удобрений, ретейл, металлургов. Это снизит риск ошибки в конкретном бизнесе, но общий контур останется тем же.

На большую часть таких активов одновременно влияют:

• состояние российской экономики;
• курс рубля;
• ключевая ставка;
• налоговая политика;
• санкции и геополитика;

Когда-то мне казалось, что диверсификация измеряется количеством строк в портфеле.

Пять акций — мало. Десять — уже спокойнее. Если добавить компании из разных отраслей, открыть счета у нескольких брокеров и довести количество позиций до двадцати, портфель вроде бы становится надежным.

Потом я понял, что двадцать тикеров могут зависеть от одних и тех же событий.

Формально компаний много. Но если почти все они чувствительны к российской экономике, курсу рубля, ключевой ставке, санкциям и решениям государства, то передо мной не двадцать независимых инвестиций.

Передо мной одна крупная ставка, просто разбитая на несколько строк.

Две нефтяные компании снижают риск ошибки отдельного менеджмента, аварии на конкретном предприятии или неудачного проекта.

Но они обе остаются зависимыми от цены нефти, налоговой политики, экспортной инфраструктуры и внешних ограничений.

Несколько банков могут иметь разные команды, клиентские базы и качество кредитного портфеля. Но изменение регулирования, ключевой ставки или самой роли банков в финансовой системе затронет весь сектор.

После статьи о Норникеле мне задали логичный вопрос: зачем вообще покупать акцию с дивидендной доходностью около 1,5%, если облигации и инструменты денежного рынка дают заметно больше?

Если сравнивать только ближайший денежный поток, ответ очевиден: незачем.

Но я не считаю дивидендную доходность главным показателем привлекательности акции. Более того, обещанные 15–20% иногда настораживают меня сильнее, чем скромная выплата.

Высокий дивиденд может быть признаком сильного бизнеса. А может быть последней щедрой выплатой перед ухудшением результатов.

Иногда дивиденды воспринимаются как дополнительная прибыль поверх роста акции. Компания работала, акция выросла, а затем акционеру еще и перечислили деньги.

Но дивиденд — это часть капитала, которая покидает компанию и переходит владельцу акции.

До выплаты деньги находились внутри бизнеса. После выплаты они оказались на брокерском счете акционера. Сама по себе эта операция не создала новую стоимость.

После статьи про дивиденды Норникеля один из комментаторов задал мне неприятный, но правильный вопрос: а что в конечном счете останется обычному акционеру?

Моя первая реакция была простой. Норникель — слишком крупная и системообразующая компания. Государство, крупные акционеры и менеджмент не позволят разрушить такой бизнес или бесконтрольно вывести из него всю прибыль.

Но потом я понял, что смешал две совершенно разные вещи:

Компания может продолжать работать десятилетиями, а ее акционер при этом может почти ничего не заработать.

Системообразующий статус способен защитить производство, рабочие места, налоговые поступления и стратегически важную отрасль. Но он не гарантирует дивиденды, рост котировок или справедливое отношение к миноритариям.

Когда крупный бизнес сталкивается с проблемами, государству важно сохранить само предприятие. Особенно если от него зависят целый город, экспортная выручка, тысячи работников или важные для экономики продукты.

Норникель есть в моем портфеле, поэтому сразу обозначу конфликт интересов.

Совет директоров рекомендовал выплатить 1,85 рубля на акцию за первое полугодие 2026 года. Это около 1,5% дивидендной доходности и первая возможная выплата с 2023 года.

Вместо роста акция в моменте потеряла 2,7%, а по итогам дня снижение дошло до 4,67%. Правда, часть падения пришлась на общий негатив на рынке, но именно дивидендная рекомендация заметно усилила давление на бумагу.

Я понимаю, почему инвесторы остались недовольны. Но сам почти никакого негатива в этой новости не вижу.

Да, 1,5% — мало. Но до этой рекомендации было ровно 0%. Компания не отменила щедрую выплату и не заменила ее маленькой. Она впервые после долгой паузы предложила снова поделиться деньгами с акционерами.

Если смотреть только на последнее решение, реакция выглядит странно. Еще в июле одной фразы о возможном возвращении к дивидендам хватило, чтобы акция в моменте выросла на 6,6%.

Получается, часть будущего позитива рынок заложил заранее. Когда вместо фантазий появилась конкретная цифра 1,85 рубля, спекулятивный спрос начал фиксировать прибыль.