Внутри следующего финансового кризиса: бывший глава Goldman Sachs Ллойд Бланкфейн ждёт, когда полыхнёт финансовый рынок

Пока многочисленные сообщения с полей ПМЭФ не затмили всё информационное пространство, есть врея ознакомиться с прелюбопытнейшим интервью, в котором экс-глава Goldman Sachs как Вашингтон будет проводить дефолт по своим долгам, чем отличается общественный договор США и Европы и почему в мире пришло время очередного финансового кризиса. В ответе на последний вопрос он просто цитирует «Крестного отца»:  «Нам нужно устраивать эти войны каждые 10 лет, чтобы избавляться от всех обид и дурных чувств, которые накапливаются за 10 лет». Раз уж Goldman Sachs этого не стесняется говорить во всеуслышанье, осталось только гадать, кто бросит окурок, от которого полыхнет весь лес. 
 

По словам организаторов экономический клуб Нью-Йорка служит главной площадкой для беспартийных дискуссий, посвященных соединению самых ярких умов мира с выдающимися лидерами государственного и частного секторов. Вот на этой площадке перед камерами выступил миллиардер Ллойд Блэнкфейн, экс-председатель Goldman Sachs. Итак, чем любопытна эта беседа? Один из архитекторов финансовой инфраструктуры США цитирует Хемингуэя «Как тот или иной банкрот обанкротился? Постепенно, а потом внезапно». И банкир прекрасно осведомлён, когда именно наступит это внезапно. Хотя некоторые сюрпризы, вроде нефти по 115 и вызывают у него удивление, но в целом он уже готовится к дальнейшему переделу финансовых потоков. Читаем и запоминаем.

— Если бы вам пришлось все начать заново и изменить что-то не только в культуре Goldman Sachs, но и в культуре Уолл-стрит в целом, что бы это было?

— Ну, знаете, я человек рынка, так что я скорее реагирую на то, что происходит. Я принимаю некоторые вещи как данность. Я думаю, все происходит так, как происходит, по какой-то причине. Чего бы я хотел? Я бы хотел, чтобы каждый день светило солнце и пели птицы. Если бы я был главным, я бы обеспечил, чтобы так и было.

Но я действительно считаю, что Уолл-стрит отлично справляется с реагированием на неопределенности, которые существуют в каждый момент времени, с планированием на случай непредвиденных обстоятельств. Она очень устойчива и отлично реагирует. И, конечно же, ее разносят в пух и прах рецензенты и эксперты, которые, обладая ретроспективной информацией, оглядываются назад и говорят: «Ага, я так и думал… О боже, я бы так не сделал». Как никто не голосовал за Никсона, но он победил сокрушительно. Все всегда помнят, что были правы, потому что они эксперты, а у экспертов нет отчетов о прибылях и убытках. А те у кого они есть не могут отмахнуться от своего прошлого, не могут отрицать то, что они думали раньше.

И поэтому у нас есть система, которая допускает жизнерадостность, и с этим приходит неизбежность. Вы спросили, чего бы я хотел. Я бы хотел, чтобы система никогда не сходила с рельсов. Но если есть жизнерадостность, и она порождает своего рода цикл, где случается плохой исход, затем все нервничают из-за риска, берегут капитал, боятся рисковать, а со временем память о травме расплаты за кризис стирается, и люди становятся немного более беспечными. Это происходит и сегодня. Мы можем поговорить о сегодняшнем дне. И снова: память не всё отражает. Люди уходят на пенсию. Приходят новые люди, которые только читали о финансовом кризисе или пузыре доткомов в книгах, поэтому они не совсем осознают это и становятся все беспечнее, и это сеет семена следующего кризиса и следующей расплаты, когда все сжимаются, плохие активы списываются с балансов, все снова приходит в порядок, и проходит еще пару лет, чтобы этот процесс повторился. И это, угадайте что, именно поэтому у нас есть деловой цикл и исторические циклы. Потому что… можете ли вы представить, если бы мы жили вечно и наши воспоминания оставались бы с нами навсегда? Мы бы боялись что-либо делать.

— Не секрет, что вы довольно критически отзывались о смещении активности после 2008 года в сторону частных рынков...

— Нет, нет, я не критикую, я наблюдаю за этим. Между прочим, Goldman Sachs участвовал в частных рынках. Не все, что мы делали, было в регулируемой части фирмы. У нас были фонды, которые не регулировались, фонды частного кредита. Не все делалось за балансом. Нет, так что я не… я наблюдаю за этим и комментирую, знаете, каковы риски этого, которые люди недооценивают.

— Так какой, по-вашему, самый большой риск? И считаете ли вы, что он достаточно велик, чтобы привести к еще одной системной проблеме, подобной той, что была в 2008 году?

— Послушайте, позвольте мне прояснить. Возвращаясь к тому, что я только что сказал о циклах: в этом типе цикла, когда вы начинаете чувствовать себя хорошо и бодро, становитесь менее дисциплинированными, и когда мы отделяем себя от травмы (а у нас не было серьезной травмы более 15 лет, со времен великого финансового кризиса), вещи становятся немного более расслабленными. Это просто, опять же, природа вещей.

И реальная проблема для меня на сегодняшнем рынке в том, что у нас давно не было «расплаты». Мы не очистили те активы, которые находятся на балансах и, вероятно, переоценены, которые люди думали, стоят X, а они могут не стоить X. Почему я так говорю? Потому что многие из этих частных активов отражаются на балансах частных инвестиционных фирм, их покупают страховые компании… И знаете что? Компании, занимающиеся этой деятельностью, существуют для того, чтобы рециркулировать и продавать их как можно скорее. У нас были самые высокие за всю историю фондовые рынки и лучшие рынки финансирования, а активы на балансах стареют. Это должно означать, что люди, которые очень заинтересованы в их продаже, не продают их, потому что цена не достигается, вероятно, потому что они переоценены, а не недооценены.

Поэтому я бы использовал метафору: мы накопили много сухого трута в лесу. Если подумать о Калифорнии, когда становится сухо, они объявляют пожарную тревогу, потому что на улице сухо. Реальная проблема — это топливо в лесу: трут, валежник. И в какой-то момент неизбежно кто-то бросит окурок, кто-то будет неосторожен с костром, случится удар молнии. Вы вините молнию? Вы вините окурок? Это неизбежно. Дело именно в накоплении мусора, топлива, что делает это в какой-то момент неизбежным. Я думаю, поскольку у нас не было «расплаты», у нас не было этих профилактических контролируемых палов, которые сжигают этот мусор.

Сейчас у нас есть небольшой такой пал в сфере частного кредита, и это хорошо, потому что вы хотите, чтобы такие мелочи происходили, рынок обращает на них внимание, убирает их с пути, прежде чем они охватят все и выйдут из-под контроля. Но поскольку у нас не было этого в большом масштабе долгое время, я нервничаю, что что-то случится. Это может быть fat finger (ошибочная сделка), это может быть кто-то, кто скажет: «О боже, цена на нефть останется такой высокой надолго». Это может быть удар молнии, это может быть метеор, падающий на планету. Что-то случится, что в другое время не вызвало бы ничего, потому что нечему было бы загораться. Но поскольку этот хворост есть, что-то подобное произойдет.

Это может быть кредитное событие, какой-нибудь высоколевериджированный фонд не сможет произвести платеж. Это может быть страховой регулятор, который посмотрит на баланс (и не забывайте, страхование регулируется 50 регуляторами штатов, не обязательно одного калибра), скажет: «Ого, мы не уверены, что эти активы позволят вам выполнить обязательства, мы заставим вас продать некоторые». И они могут обнаружить, что продают на рынке, который не хочет покупать по этой цене. И это может заставить всех сойти с ума одновременно, пытаясь продать то, что никому не нужно. Я пережил много такого. Это может быть почти что угодно, и это может быть то, что в другое время не имело бы значения. Проблема в накоплении активов на балансах, которые могут стоить не столько, сколько считалось.

— У меня есть несколько конкретных вопросов об этом, потому что я думаю, что индустрия после 2008 года во многом неправильно понята. Если бы вы были человеком, который делает ставки (а я такой человек), как вы думаете, система частного кредита, выходя из этого момента (если вы видите, что «трут» начинает убирать некоторую пену), станет ли она намного больше после этого или выйдет на плато?

— Goldman Sachs до 2008 года не регулировался как банковская холдинговая компания. Всегда существует регуляторный арбитраж, как и любой другой арбитраж. Рынок найдет места, где капитал самый дешевый. Капитал будет дешевле там, где меньше регуляторных требований держать капитал против кредитного плеча. Поэтому всегда будет что-то подобное. Как я уже сказал, даже Goldman Sachs в своей регулируемой форме имеет фонды частного кредита, потому что это чужие деньги на счетах, не подлежащие регулированию, не находящиеся на балансе фирмы. На самом деле, наши фонды были очень большими очень рано. Так что я думаю, что это часть рынка. Это создает проблему для системы. Опять же, это может быть не искра, но это часть потенциального топлива.

Во время финансового кризиса ФРС могла собрать, вероятно, 90% всех непогашенных кредитов за своим конференц-столом в здании Федерального резерва, если бы они пригласили всего 16 банков. И, кстати, если бы они пригласили пять, они бы охватили 75% всех непогашенных кредитов. Они могли бы собраться и сказать: «Хорошо, поднимите руки, у кого есть это? У кого есть то? Что мы собираемся с этим делать?» И так далее. Сегодня из-за распределенности, из-за того, что сеть стала шире, им пришлось бы арендовать стадион «Сити Филд», провести там собрание, встать на вторую базу и сказать: «Поднимите руки, у кого есть это?» У них нет видимости [рисков], у них нет влияния на это. И поэтому я думаю, что созданы такие условия, что было бы трудно решать эти проблемы.

Тем не менее, я думаю, в обычные времена частный кредит сам по себе не обязательно является такой системной, подавляющей вещью. Он может стать последней каплей для рынка, который уже ждет чего-то, что его спровоцирует. И поэтому он может иметь такой эффект. Но я не думаю, что частный кредит сам по себе настолько существенен или так уж плох. Так что я бы не беспокоился об этом. Опять же, меня больше беспокоит трут, чем сигарета, чем незатушенный окурок на данном этапе. Над этим бы я работал, если бы был, скажем, регулятором сегодня. Меня бы беспокоило избавление от всех этих неправильно оцененных активов. Я бы настаивал… Посмотрите, что происходит сейчас на рынке. Некоторые спонсоры не продают свои инвестиции. Ограниченные партнеры продают свои доли в партнерствах с дисконтом, потому что им нужно привлечь деньги. Фонды целевого капитала (эндаументы) выходят на рынок. Именно поэтому растет количество всех этих вторичных фондов, которые покупают доли ограниченных партнеров, потому что те не получают распределений. Им приходится продавать свои доли.

Я не хочу придираться к этому. Есть и другие вещи. И опять же, я не думаю, что это сверхкритично само по себе. Я думаю, что общий фон [накопление трута] критичен.

И по иронии судьбы, отчасти потому, что у нас давно не было кризиса… Каждый цитирует «Крестного отца», так что простите меня. Помните сцену в «Крестном отце», где они говорят о предстоящей войне мафий, и один из старых капо кладет руку на плечо Майкла и говорит: «Не беспокойся об этом. Нам нужно устраивать эти войны каждые 10 лет, чтобы избавляться от всех обид и дурных чувств, которые накапливаются за 10 лет». Я думаю, нам нужен кризис. К сожалению, именно кризис, случающийся время от времени, становится той расплатой за все активы, где нет наложенной дисциплины для их правильной оценки и вывода с балансов.

— В связи с этим, беспокоитесь ли вы, что индустрия хедж-фондов может столкнуться с еще одним событием вроде LTCM (хедж-фонд, который существовал в 1990-х годах и стал известен благодаря своему успеху в середине десятилетия, но также и катастрофическому краху в 1998 году- ред.), учитывая, насколько большими стали многие мультистратегические фирмы и насколько они велики на критических рынках?

— Нет, никогда ничего не случится. Конечно, вы знаете, такие вещи будут повторяться. Это не повторится в точности, но будет рифмоваться. Природа вещей такова, что они продолжают двигаться и, возможно, впадают в крайности. И вы пытаетесь это контролировать. Посмотрите, например, на закон Додда-Франка. Он был принят, и с тех пор его постоянно смягчали, потому что вы не хотите превратить страну в казначейский вексель. Вы не хотите этого. Если вы захотите избавиться от риска, вы избавитесь от роста. Вы не хотите сказать: «Боже, мы избавимся от кризиса, который случается раз в 80 лет». Вы не обязательно гарантируете, что не будет кризиса раз в 80 лет, но вы гарантируете, что у вас не будет 79 лет роста между ними. Вы должны демонстрировать намерение регулировать так, чтобы этого кризиса никогда не случилось. И затем вы должны подмигивать друг другу. Это невозможно, но вы не можете расслабляться. Вы должны навязывать эту дисциплину, потому что если вы будете действовать слишком беспечно, вы гарантируете, что 80-летний кризис будет случаться каждые восемь месяцев. Так что вам придется прилагать эти усилия и контролировать. Но вы должны знать, что такие вещи случатся снова.

Поэтому регуляторы должны делать две вещи: прилагать много усилий, чтобы избежать кризиса, а также прилагать много усилий, чтобы создать инфраструктуру и систему, чтобы, когда неизбежное случится снова, у нас были механизмы, чтобы разобраться с этим. Последнее было подорвано отчасти из-за недовольства, возникшего после Glass-Steagall, тем, что Казначейство само получило определенные полномочия вмешиваться в рынок, спасать Bear Stearns и решать не спасать Lehman. И Конгресс ввел много ограничений. Это отчасти плохо, потому что они представляют, что внедрят систему, которая гарантирует, что никогда больше не будет кризиса. Но это невозможно. Он придет оттуда, откуда не ждали. Это может быть даже fat finger, который вызовет программный сбой, из-за которого никто не будет знать платежеспособность друг друга и никто не захочет совершать платеж. И тогда единственный способ заставить людей доверять и отправлять платежи — это правительство, которое скажет: «Я приду и обеспечу эти платежи». Но что-то подобное случится. И это, кстати, блеск экономики. Опять же, регулируйте, контролируйте, беспокойтесь о крайностях, наказывайте преступников, которые подходят слишком близко к черте или переступают ее, чтобы удержать их и отпугнуть других, не заходить слишком далеко, и так далее, и управляйте таким образом. Но не имейте гордыни думать, что вы можете управлять и при этом иметь успешную экономику, способную избежать непредвиденных рисков, которые выходят из-под контроля.

— Итак, переходя к другому эху 2008 года… Некоторые утверждают, что если посмотреть на баланс ФРС, его расширение действительно началось после 2008 года, а затем значительно усилилось после COVID. В 2014 году вышла очень известная редакционная статья «Экономика, богатая активами, но бедная доходами», написанная Кевином Уоршем и Стэнли Дракенмиллером. Согласны ли вы с тем, что этот инструмент эпохи кризиса усугубил неравенство?

— Мне нужно прочитать ту статью сейчас? Идея понятна, да? Вопрос в чем, простите?

— Идея в том, что, используя эти инструменты для расширения баланса ФРС, мы помогли владельцам активов (тем, у кого есть акции), а не владельцам малого бизнеса...

— Вы говорите о балансе ФРС? Баланс ФРС был расширен, чтобы снизить долгосрочные ставки. У ФРС есть денежно-кредитная политика, которая влияет на краткосрочные ставки, но долгосрочные ставки делают то, что хотят. Вы можете влиять на краткосрочные ставки, но это не обязательно оказывает такое же влияние на долгосрочные. Иногда люди, которые покупают наши облигации, думают, что действия ФРС по снижению краткосрочных ставок приведут к инфляции, и поэтому наши долгосрочные кредиторы требуют более высоких, а не более низких процентных ставок, даже когда краткосрочные ставки падают. Так что я знаю, зачем нужен баланс ФРС. Баланс ФРС был одним из инструментов для стимулирования экономики.

Кстати, одна из хороших вещей (я перечислил все, о чем беспокоюсь) на сегодня, если у нас возникнет проблема, заключается в том, что, возможно (знаменитые последние слова, постучу по дереву), она не обязательно будет сопровождаться банковским кризисом. В ситуации 2008 года у нас была рецессия, но был и банковский кризис. Это было очень плохо, потому что в конечном итоге ФРС… правительство не дает деньги взаймы людям. Деньги взаймы дает банковская система. И если банки в бедственном положении, деньги, которые они получают, копятся и идут на пополнение их резервов. И это ничего не дает экономике долгое время, пока они пополняют свои резервы. Сегодня банки в значительной степени обеспечены ликвидностью. Это не плохая ситуация. Кроме того, процентные ставки сейчас около 3-4%, а не на нуле. Таким образом, ставки могут быть снижены, а баланс ФРС, хотя и высок, ниже, чем был. Его уже снизили. Это еще одна вещь, которую можно сделать. ФРС также может стимулировать часть кривой (доходности), где люди действительно берут кредиты, а именно длинный конец. Таким образом, инструменты для решения проблемы гораздо более доступны сегодня, чем они были долгое время. Опять же, есть две вещи, о которых нужно беспокоиться: как избежать проблемы и как иметь инструменты и понимание для ее решения, когда она возникнет. Я думаю, с последним у нас дела обстоят лучше.

— Настоящая причина, по которой я спрашиваю об этом, заключается в том, что у нас новый председатель ФРС. Он вступает в должность и, возможно, проведет много потенциально крупных изменений. Вы думаете о попытке, возможно, со временем сократить баланс. Как вы думаете, он сможет сделать это без «taper tantrum» (обвала рынка из-за сворачивания стимулов)?

— Вы говорите о балансе ФРС, а не о балансе США. Можем поговорить и о нем. Да. Знаете, он новый, но не настолько новый. Он уже давно пишет, он был в совете директоров ФРС раньше. Так что это не «кот в мешке». Он уже был в системе. Я думаю, что баланс ФРС — это просто вопрос манипулирования кривой доходности. И, кстати, прямо сейчас люди финансируют Соединенные Штаты. Все обеспокоены, и справедливо, размером нашего долга, государственного долга, который продолжает увеличиваться из-за нашего растущего дефицита. И это создает много тревоги. Я бы лучше всего описал эту ситуацию словами Хемингуэя: «Как кто-то становится банкротом? — Медленно, а затем внезапно». Прямо сейчас мы находимся в медленной части, потому что на самом деле медленная часть еще даже не наступила. Нас легко финансируют. Нет проблем. Доллар — резервная валюта. Вы беспокоитесь о внезапной части, когда люди перестанут нас финансировать, потому что я думаю, что наши кредиторы могут законно беспокоиться, что США могут дефолтнуть по своему долгу.

И как США могут дефолтнуть по своему долгу? Мы занимаем в долларах, и мы печатаем доллары. Так как вы можете объявить дефолт? У вас всегда будут доллары, чтобы расплатиться. Но сколько будут стоить эти доллары? Таким образом, способ, которым США объявляют дефолт по своему долгу, заключается в том, что занимают доллары сейчас, а через 10 лет возвращают доллары, которые не имеют той покупательной способности, что была в начале периода. И именно так страна объявляет дефолт, когда занимает деньги в собственной валюте. Безопасность этого, кредит, инструментарий, институт, на который наши кредиторы полагаются, чтобы защитить покупательную способность доллара, — это ФРС. И поэтому такие нападки на независимость ФРС заставляют наших кредиторов думать, что по ним тоже объявят дефолт. И поэтому, знаете, это как если бы вы давали в долг своему шурину и думали, вернет ли он вам деньги. Вы либо не дадите ему в долг, либо, если дадите, потребуете очень высокий процент. Так что именно этого всем следует бояться. И очень важно, чтобы ФРС стояла там как оплот, и чтобы ничто не подрывало в сознании наших кредиторов идею о том, что ФРС не защитит покупательную способность доллара.

— Удивляет ли вас устойчивость рынков перед лицом цены на нефть Brent около 115 долларов за баррель, сейчас уже почти десятую неделю конфликта?

— Да. Полностью да. И дело не только в цене на нефть. Если вы просто подумаете обо всем, что произошло, вы должны сказать: «Знаете, нужно начать с принятия этой устойчивости как факта и работать от обратного. Что такого в США?» Потому что США снова и снова демонстрируют свою устойчивость. Вам не нужно смотреть на текущую ситуацию. Вы можете вернуться к периоду после финансового кризиса, другому времени, когда США были в эпицентре проблемы. И тем не менее, экономика восстановилась более полно и быстрее. Я бы сказал, что европейцы так и не оправились от того кризиса. Но, будучи в эпицентре, мы оправились.

Вы можете вернуться назад и сказать, что в этой стране… Здесь другой общественный договор. Вы можете увольнять людей, если хотите изменить свой бизнес. У нас рабочая сила почти как товар. Люди могут сокращать штат. И сегодня, например, Mercedes, у которого дела идут неплохо, сокращает штат на 8%. В Европе так нельзя… В Европе другой общественный договор. И они с ужасом смотрят на то, что компаниям позволяют делать здесь. Там бы они защищали рабочую силу. Иногда требуются годы, чтобы кого-то уволить, не говоря уже о катастрофе с общественностью, если бы компания предложила уволить рабочих. В результате у них больше людей в штате, меньше безработица, чем могла бы быть. Но в долгосрочной перспективе безработица выше, потому что их компании менее устойчивы, больше «компаний-зомби», больше активов на балансах, которые на самом деле должны быть проданы, ликвидированы, рециркулированы в другие, более продуктивные виды деятельности, как это делаем мы.

А в Европе смотрят на Америку и говорят: «Посмотрите, как они готовы сделать своих рабочих несчастными. Они уволят этих людей без всякой заботы о том, чем те будут заниматься годами». А мы здесь сосредоточены на том факте, что два года спустя мы нанимаем этих людей обратно в гораздо лучший бизнес, у которого есть шанс вырасти намного лучше, чем тот «компания-зомби», из которой их уволили, или те возможности, которые они потеряли.

— Расскажите нам, что вы на самом деле думаете о Европе.

— Нет, нет, это другое… Я пытаюсь сказать, что люди могут смотреть на эти вещи по-разному. Я живу там, и они бы размышляли об общественном договоре в США в ужасе от того, что мы так легко увольняем людей и не возлагаем бремя на компании, чтобы держать их в штате, переучивать для работы, для которой они не обязательно подходят, вместо того, чтобы нанимать новых людей, которые могли бы приступить к работе на следующий день. Они смотрят на то, как мы это делаем, и столь же законно, в рамках своей среды, своей культуры, занимают эту точку зрения. Я, однако, указываю, что наша, вероятно, приводит к большей поляризации, разобщенности, к показательным процессам, которые вы видите на слушаниях в Вашингтоне, что отражается в нашей национальной политике. Но зато у нас гораздо более высокие темпы роста. Обычно самый крупная экономика ассоциируется с медлительностью и неспособностью реагировать и быстро двигаться, а у нас самая крупная экономика движется быстрее всего, является самой устойчивой и наиболее способствующей инновациям. А их [экономика] более липкая и, вероятно, имеет в краткосрочной перспективе в любой конкретный момент более низкую безработицу, чем могла бы быть, но со временем имеет менее эффективные, хуже работающие компании и, следовательно, более низкий рост и более высокую безработицу в долгосрочной перспективе. Что вы выбираете?