Ведущий экономист из Гонконга: „Европа недооценивает валютную стратегию Китая“

Запад упускает из виду большую игру. В то время как внутренняя экономика Китая ослабевает, Пекин расширяет глобальное влияние за счет кредитов в юанях и Гонконга как финансового центра. Интервью.

На берегу гавани Виктория, между стеклянными башнями Ван Чай, финансовый мир Гонконга пульсирует в привычном ритме. В вестибюлях банковских башен смешиваются кантонский, английский и синглиш, в то время как мужчины в сшитых на заказ костюмах и элегантно одетые женщины в изысканных блейзерах в сопровождении тонко нанесенных дорогих духов спешат на встречи между офисными башнями. Это тихая, почти механическая суета, как будто город следует равномерному щелчку вездесущего метронома светофора – ритму глобальных потоков капитала.

После многих лет политической напряженности между Вашингтоном и Пекином и последствий пандемии казалось, что финансовый центр Гонконга уже теряет свое значение. Но тем временем капитал и IPO возвращаются. Китайские компании привлекают сюда доллары, международные инвесторы продолжают искать доступ к китайскому рынку через город. Вряд ли есть место ближе к пульсу мировых денежных потоков, чем Гонконг – на пересечении Китая и международных финансовых рынков.

Здесь мы встречаемся с Алисией Гарсиа-Эрреро, одним из самых влиятельных экономистов Китая, имеющим хорошие связи между Гонконгом, Тайванем, материковой частью и мировыми рынками. В то время как Пекин ставит цель роста от 4,5 до пяти процентов, в модели начинают проявляться трещины: жилищный кризис, низкая заработная плата, геополитическая напряженность. Насколько стабилен рост Китая 

Китай поставил цель роста примерно на 4,5-пять процентов на этот год. В то же время сектор недвижимости продолжает испытывать давление, а геополитическая напряженность отрицательно сказывается на поставках энергоносителей, особенно из Венесуэлы и Ирана. Насколько устойчива нынешняя модель роста Китая в этих условиях?

Недавно я разговаривал с друзьями из Китайской академии социальных наук сразу после решения Верховного суда США отменить чрезвычайные пошлины, в том числе оставшиеся пошлины на фентанил. Это решение имело большое значение для Китая. Китай станет крупнейшим бенефициаром после Бразилии, поскольку эффективная тарифная ставка США снизится на 15,6 процента, то есть с 36,8 до 21,2 процента.

В то же время недавние экономические результаты были относительно высокими по сравнению с другими экономиками. Вот почему многие аналитики ожидали, что Китай сохранит свой целевой показатель роста в пять процентов, тем более что из-за временного 150-дневного снижения тарифов можно было ожидать значительного эффекта фронтальной загрузки.

Конечно, возможно, что Трамп позже введет дополнительные тарифы. Однако в целом предполагалось, что экспорт будет предпочтительнее в краткосрочной перспективе. Вот почему я изначально предполагал, что целевой показатель роста останется на уровне пяти процентов.

Однако, если посмотреть на последние данные перед Китайским Новым годом (т.е. в конце 2025 года), картина вырисовывается довольно слабая. Инвестиции в основной капитал в обрабатывающей промышленности практически не изменились, темпы роста близки к нулю. Рост заработной платы также крайне слаб и составляет около одного процента.

Вот почему я думаю, что внутренняя экономика, если она вообще есть, вероятно, вырастет не более чем на три процента – возможно, даже меньше.

Тем не менее, многие аналитики полагали, что Китай сможет удержать цель благодаря экспорту. Однако, на мой взгляд, в конечном итоге власти немного скорректировали ее до 4,5-пяти процентов в ответ на недавние события.

Эта область уже была в обращении до решения Верховного суда США. Основная логика остается той же: Китай по-прежнему считает, что может полагаться на экспорт как на основной двигатель роста. Остальная экономика довольно слаба. Это уже имело место в прошлом году, но теперь это стало еще более очевидным.

Тем не менее, ситуация не настолько серьезна, чтобы Китаю пришлось полностью отказаться от цели роста. Теоретически они могли бы это сделать – во время пандемии Covid они сделали нечто подобное и намекнули, что могут сделать это снова, — но они решили не делать этого. Вместо этого они продолжают подчеркивать концепцию „качественного роста“.

Кто является основным адресатом этой цели роста? Похоже, это не столько чистый прогноз, сколько политический сигнал. Ориентирована ли она в основном на местную общественность или также на международных инвесторов?

Наибольшую обеспокоенность вызывает то, что китайская общественность все больше обеспокоена международной обстановкой. Сохраняя цель роста, правительство сигнализирует, что все по-прежнему идет так, как ожидалось. На мой взгляд, основная целевая аудитория — это отечественная общественность.

В то же время есть и внешнее послание. Некоторые интерпретируют недавние действия США, особенно в отношении Венесуэлы и попыток ограничить доступ Китая к энергоресурсам, как прямую атаку на Китай.

С этой точки зрения сохранение целевого показателя роста также посылает миру сигнал: Китай хочет показать, что он может продолжать расти даже под давлением Соединенных Штатов или в случае возможных сбоев, связанных с Ираном.

Другими словами: правительство хочет показать, что Китай стабилен и не рухнет, даже если заработная плата будет низкой, а экономические настроения ухудшатся. После Covid общественное доверие по-настоящему не восстановилось.

Если Китай потеряет поставки нефти из Венесуэлы или Ирана, сможет ли Россия быстро расширить свою роль и компенсировать эти потери?

Прежде всего, важно понимать, что на Венесуэлу приходится около четырех процентов китайского импорта нефти. Раньше эта доля составляла почти семь процентов, но она снизилась, когда Россия стала играть большую роль. Еще одним фактором является то, что Венесуэла просто борется со своими производственными мощностями.

С другой стороны, Иран приобрел большее значение. С момента заключения соглашения 2021 года импорт из Ирана значительно увеличился. По некоторым оценкам, Китай импортировал нефти на сумму около 400 миллиардов долларов, хотя точные цены неясны и, вероятно, были снижены. Торговля с Ираном увеличилась примерно в пять раз, в основном за счет импорта нефти, и в настоящее время достигает примерно 60 миллиардов долларов. Это составляет около 30 процентов китайского импорта нефти, что составляет значительную долю.

Если бы эти поставки были прерваны, Китаю пришлось бы искать альтернативы. Часть этого может исходить от России, но даже с учетом корректировок ни одна страна не сможет заменить Персидский залив с точки зрения китайского импорта (около 40 процентов от общего объема импорта).

Другие поставщики также будут играть определенную роль, в том числе Катар, заключивший контракты на СПГ, и Саудовская Аравия. Так что для Китая это, безусловно, стало бы серьезным шоком. Однако также важно помнить, что энергосистема Китая не сильно зависит от нефти или газа. Она основана в первую очередь на угле и возобновляемых источниках энергии.

Возобновляемые источники энергии составляют около 25 процентов, в то время как на уголь приходится около 60 процентов производства электроэнергии. Нефть в основном используется в секторах, где ее труднее заменить, например, в сфере транспорта. Еще одним важным фактором являются стратегические резервы. Официально Китай заявляет о запасах нефти примерно на 90 дней. Это часто цитируемая цифра. Однако, на мой взгляд, реальный уровень, вероятно, выше.

Например, после вторжения России в Украину администрация Байдена намекнула, что Китай наращивает свои стратегические резервы, что, возможно, способствовало росту цен на нефть. Соединенные Штаты уже давно утверждают, что Китай не полностью раскрывает свои стратегические запасы. Поэтому я предполагаю, что у Китая, вероятно, есть больше, чем официальные 90 дней.

Для сравнения, у Японии есть резервы примерно на 200 дней, несмотря на то, что она имеет меньшую экономику и отличается складской логистикой. В любом случае, в прошлом Китай очень осторожно относился к тому, чтобы не слишком сильно зависеть от России, поэтому я бы не стал переоценивать влияние России в этой ситуации.

Исторически Гонконг служил основными воротами между Китаем и мировыми рынками капитала. Видите ли вы в нынешней геополитической ситуации усиление или постепенное ослабление этой роли?

В настоящее время Гонконг является крупнейшим центром IPO в мире. Чтобы дать вам представление о масштабах, только в январе в Гонконге было проведено больше IPO, чем в Лондоне. Это показывает, насколько значительным стал фондовый рынок Гонконга. Однако почти все эти IPO являются акциями китайских компаний. Около 80 процентов IPO связаны с китайскими компаниями, а не с иностранными.

На практике, поскольку гонконгский доллар привязан к доллару США, Гонконг в первую очередь действует как платформа для получения китайскими компаниями доступа к долларовому финансированию. На самом деле это не рынок, на котором иностранные компании привлекают капитал за счет китайских сбережений.

Вместо этого все работает наоборот: китайские компании используют Гонконг для получения доступа к глобальному капиталу, иногда даже к китайскому капиталу, вложенному в доллары за рубежом. Исторически Гонконг изначально служил воротами для иностранных компаний, приезжающих в Китай.

Позже она стала платформой, через которую китайские компании инвестировали за границу. Сегодня его центральная роль заключается, прежде всего, в финансировании китайских компаний через международные рынки капитала.

В то же время Гонконг также действует как торговый центр, который иногда может обойти санкции, особенно в отношении полупроводников двойного назначения. Вместо того, чтобы экспортировать определенные чувствительные технологии напрямую из материкового Китая, компании могут направлять их через Гонконг, который имеет отдельную юрисдикцию.

Если вы посмотрите на статистику экспорта Гонконга, то большая ее часть состоит из реэкспорта, то есть товаров, которые обрабатываются через торговые компании, а не производятся на месте. В этом смысле Гонконг иногда может выступать в качестве лазейки в глобальной торговой системе.

Почему в санкционных режимах к Гонконгу часто относятся по-разному? Отчасти это связано с его сохраняющимся значением для мирового финансового мира?

На самом деле объяснение довольно простое: Гонконг имеет другой правовой статус и юрисдикцию. Например, введение тарифов на китайские электромобили не означает автоматически, что те же правила будут применяться и к Гонконгу.

Технически, если товары проходят через Гонконг, они могут не подпадать под тот же таможенный режим. Соединенные Штаты иногда прямо включают Гонконг в режим санкций, но для этого требуется отдельное политическое решение.

Из-за этого различия к Гонконгу часто относятся иначе, чем к материковому Китаю. Хорошим примером этого являются прямые иностранные инвестиции: около 70 процентов прямых инвестиций Китая, как входящих, так и исходящих, приходится на Гонконг.

Например, во время инвестиционных переговоров между ЕС и Китаем в 2020 году китайские переговорщики настаивали на том, что Гонконг следует рассматривать как отдельную юрисдикцию. Китай очень эффективно поддерживал это различие в международных соглашениях.

Многие международные инвесторы сегодня, похоже, более настороженно относятся к Китаю, чем несколько лет назад. Это в основном изменение настроений или мы наблюдаем структурную передислокацию капитала из Китая?

После Covid явно произошел структурный сдвиг. Долгое время, когда я разговаривал с инвесторами в Соединенных Штатах или Лондоне, их ответ был, по сути, следующим: „Давайте поговорим о чем–нибудь другом — может быть, о Японии.“ Китай больше не был центральной проблемой.

Однако примерно с конца 2025 года разговор несколько изменился. Отчасти это связано с растущей обеспокоенностью по поводу возможного пузыря искусственного интеллекта в Соединенных Штатах, а также с общими финансовыми рисками, такими как коррекция фондового рынка или фискальная нестабильность. В результате Китай снова стал чем-то интересным для некоторых инвесторов, по крайней мере, по сравнению с прошлыми пятью годами. В то же время приток капитала остается относительно ограниченным.

Другим фактором стало повышение курса юаня, который вырос примерно с 7,73 до 6,88 по отношению к доллару. Это повышение, вероятно, было преднамеренным сигналом Китая о том, что валюта все еще может иметь потенциал роста.

Однако власти также смягчили эту тенденцию, поскольку по-прежнему опасаются, что сильная валюта может негативно сказаться на экспорте. Другими словами, Китай действительно хочет притока иностранного капитала, но не слишком большого.

Страна уже имеет значительные внутренние сбережения и, следовательно, не сильно зависит от иностранного капитала. Более важным является сигнальный эффект: он показывает, что международные инвесторы по-прежнему считают Китай привлекательным. Однако очень большие притоки могут подтолкнуть юань к уровням, которые Китай посчитал бы неприемлемыми.

Пекин часто говорит об интернационализации юаня и развитии альтернативных платежных инфраструктур, таких как Bric Pay или Union Pay. Насколько реально, что юань может бросить вызов доминированию доллара США?

Хотя юань действительно становится более интернациональным, он становится не таким, как многие ожидают. Доллар США является резервной валютой в первую очередь потому, что глобальные инвесторы хотят владеть долларовыми активами. Это не относится к юаню. Процентные ставки относительно низкие, и до недавнего времени не было особых ожиданий в отношении повышения курса валюты. Фактически, доля юаня в мировых резервах центрального банка не увеличилась, а снизилась.

Итак, если юань не вытеснит доллар, какую роль он будет играть в мировой финансовой системе?

Юань становится все более валютой финансирования. Это означает: участники рынка берут кредиты в юанях, потому что они дешевы, а затем инвестируют в другие валюты или активы. Сами китайские банки иногда делают это через Гонконг, беря юани, конвертируя их в доллары и инвестируя в долларовые активы.

В этом смысле юань играет ту же роль, что и японская иена в предыдущие десятилетия. В то же время растущая доля внешних займов Китая выражается в юанях. Сегодня около 45 процентов кредитов Китая за рубежом уже выдается в юанях.

Например, когда страна в Африке получает деньги от китайского банка, ссуда часто выражается в юанях. Это означает, что заемщик обычно использует средства для импорта китайских товаров или оплаты услуг китайских строительных компаний, а затем выплачивает ссуду в юанях.

Таким образом, Китай стратегически использует юань для расширения своего экономического влияния, особенно за счет финансирования торговли и инфраструктуры.

С европейской точки зрения это событие может иметь большое значение и, на мой взгляд, заслуживает большего внимания. Я несколько раз обсуждал это с Европейским центральным банком, и, честно говоря, я считаю, что многие политики все еще недооценивают последствия.

Вы часто утверждаете, что это не может иметь никакого значения, потому что Китай поддерживает контроль над движением капитала, но, на мой взгляд, это слишком упрощенная интерпретация


www.berliner-zeitung.de/politik-gesellschaft/geopolitik/top-oekonomin-aus-hongkong-die-chinesische-wirtschaft-ist-schwaecher-als-viele-glauben-li.10023273