Когда говорят о том, куда вкладывают богатые, обычно представляют что-то экзотическое — предметы искусства, яхты, офшорные фонды.

В реальности по данным Long Angle 2026 High-Net-Worth Asset Allocation Study, средний HNWI (high net worth individual) держит в публичных акциях 51% капитала. Но здесь первый сюрприз: из этих 51% на отдельные акции приходится лишь 7%. Основное — индексные и тематические фонды. Американские ETF занимают 32% всего портфеля, международные — 6%. Состоятельные инвесторы в принципе не занимаются стокпикингом в публичной части портфеля. Они берут рынок широкой сетью, зато точечные ставки делают там, куда биржа не дотягивается — альтернативные инструменты.

Крупнейший кусок — 12% — доли в частных компаниях: private equity, венчур, ангельские инвестиции. Ещё 10% — инвестиционная недвижимость, 11% — личная недвижимость. Оставшиеся 6% делят прочие альты (private credit, хедж-фонды, металлы, роялти) и крипта. На облигации — всего 5%, кэш — столько же. Защитных инструментов минимум. Деньги идут туда, куда большинству путь закрыт.

12 мая 2026 года ВМС США опубликовали план судостроения на 2027 финансовый год. В одном абзаце — почти вскользь — служба подтвердила: линкор класса Trump остаётся полностью внутренней программой. Никаких иностранных верфей. Все три корпуса, все $78 млрд прямых закупок — внутри страны.

Два дня спустя начальник штаба ВМС подтвердил второе решение: силовая установка линкора — реактор A1B, тот же, что стоит на авианосцах класса Ford.

Это звучит как техническая деталь. На самом деле это структурная блокировка на десятилетие вперёд.

Почему это важно

Реактор A1B в США производит ровно одна компания. Интегрировать ядерную силовую установку в надводный боевой корабль умеет ровно одна верфь. Гиперзвуковые ракеты, под которые спроектирован линкор, делает ровно один подрядчик.

Конкурентов нет. Альтернатив нет. Если программа финансируется — эти игроки получают монопольное ценообразование на работу, которая растянется до 2040-х.

При этом ни один из них не торгуется так, будто рынок это уже понял.

Пентагон формализовал то, к чему рынок шел последние пару лет: ведущие ИИ-разработчики теперь — полноценная часть военно-промышленного комплекса США. Восемь компаний, включая OpenAI, Google, Microsoft, NVIDIA, AWS, Oracle, SpaceX и Reflection, получили доступ к закрытым сетям Минобороны. Речь идет не о логистике или бухгалтерии, а о боевом применении: разведка, планирование операций и наведение оружия.

Эпоха корпоративного пацифизма мертва. Еще недавно сотрудники Google устраивали забастовки против военных контрактов, а OpenAI прописывала в уставе жесткий запрет на использование своих моделей в военных целях. Теперь эти принципы тихо списаны в утиль ради доступа к оборонным бюджетам.

Для инвесторов здесь есть два жестких сигнала.

Во-первых, сформирован закрытый клуб бенефициаров государственной ИИ-гонки. Если вы в списке — ваши доходы защищены самым надежным плательщиком в мире. Если нет — вас могут просто вычеркнуть. Показательна судьба Anthropic: вчерашний ключевой партнер Пентагона сегодня выброшен из сделки личным указом Трампа с клеймом «угрозы цепочкам поставок». В технологическом секторе лоббистский ресурс теперь весит не меньше, чем вычислительные мощности.

Отчетность «Промомеда» за 2025 год выглядит как хрестоматийный пример агрессивного растущего бизнеса. Переход от убытка к чистой прибыли по РСБУ в 123,4 млн рублей — это лишь формальность для материнской компании. Реальную картину показывает МСФО: там прибыль взлетела с микроскопических 5 млн до 1,4 млрд рублей, а выручка прибавила 75,2%, достигнув 38 млрд рублей. Для понимания контекста — компания росла в шесть раз быстрее всего российского фармрынка.

Секрет такого рывка кроется в точечной и жесткой работе с высокомаржинальными нишами. Больше половины выручки (21,6 млрд рублей) сгенерировала эндокринология, показавшая рост на 163%. Ставка на препараты для лечения диабета и снижения веса сработала идеально, попав в глобальный тренд. Второй драйвер — онкология (7 млрд рублей, +43%), где локомотивом выступил дженерик апалутамида. При этом рентабельность по EBITDA держится на уровне 40%. Это значит, что компания не просто заливает рынок товаром, а умеет продавать его дорого.

Минфин США снова изучает документы HSBC, Standard Chartered, JPMorgan и еще пары гигантов Уолл-стрит. Повод классический — обслуживание долларовых транзакций в интересах Ирана. В деле фигурируют многомиллионные суммы, гонконгские прокладки вроде HMEA, через которую прошло 450 млн долларов (четверть из них — прямые нефтяные доходы Тегерана), и старая добрая неформальная система «хавала».

Удивляться здесь нечему. Для глобальных банков обход санкций и отмывание денег давно превратились из репутационной катастрофы в обычную статью операционных расходов.

Посмотрим на бэкграунд фигурантов. Standard Chartered еще в 2012 году провел более 60 тысяч транзакций по схеме «U-turn», маскируя иранские деньги под операции других юрисдикций. Совокупный объем штрафов банка за подобные фокусы уже перевалил за 2 млрд долларов. HSBC в свое время обслуживал мексиканские наркокартели с таким размахом, что преступники заказывали специальные инкассаторские сумки, идеально подходящие под размер кассовых лотков банка.

Марк Цукерберг нашел способ профинансировать свою новую технологическую одержимость. Meta готовится сократить до 20% персонала — около 16 тысяч человек из нынешних 79 тысяч. Представители компании дежурно называют это «спекуляциями», но математика процесса предельно прозрачна: чтобы влить заявленные $600 млрд в дата-центры к 2028 году, нужны свободные деньги.

Мы наблюдаем жесткую смену приоритетов. Метавселенная, сгенерировавшая более $70 млрд убытков с 2020 года, тихо задвигается в угол. Подразделение Reality Labs уже теряет 10% сотрудников. Теперь фокус смещен на искусственный интеллект, и этот банкет обходится кратно дороже.

Meta не просто строит инфраструктуру. На фоне пробуксовки с моделями Llama 4 компания пытается купить лидерство: поглощает стартапы вроде китайского Manus за $2 млрд и хантит штучных ИИ-специалистов на пакеты в сотни миллионов долларов. По сути, рядовые программисты, рекрутеры и продажники идут под нож, чтобы оплатить железо и контракты гениев машинного обучения.

ЦБ отчитался о 448 млрд рублей чистой прибыли банковского сектора за март. Рост на 14% к февральским 392 миллиардам выглядит отлично на бумаге. Но если перестать смотреть на «среднюю температуру по больнице», агрегированная статистика скрывает жесткую поляризацию. Это не праздник всего финансового сектора, это корпоратив в нескольких конкретных штаб-квартирах.

Давайте считать. Из мартовского пирога один только Сбербанк забрал 166,4 млрд рублей. Механика этого рекорда проста: чистые процентные доходы пухнут на фоне высоких ставок, легко перекрывая даже легкую просадку по комиссиям (-0,9% год к году). Крупнейшие игроки с огромной долей дешевых пассивов сейчас буквально печатают деньги на кредитовании.

А теперь посмотрим за пределы топ-10. Еще в феврале более 60% банков фиксировали снижение прибыли или вовсе генерировали убытки. Система работает как пылесос. Пока гиганты снимают сливки с процентной маржи, банки второго и третьего эшелонов задыхаются от стоимости привлечения ликвидности. Им приходится конкурировать за дорогие депозиты, что неминуемо сжирает их рентабельность.

Нидерландская ASML в очередной раз заставила Уолл-стрит переписывать финансовые модели. Квартальная выручка в €8,8 млрд и чистая прибыль в €2,8 млрд уверенно обошли консенсус-прогнозы. Эта динамика — не разовая аномалия, а устойчивый тренд: портфель новых заказов также пробивает оценки аналитиков, достигнув €5,4 млрд при ожиданиях в €4,9 млрд. Рынок оценил это однозначно — скачком котировок более чем на 7%.

Причина такой финансовой устойчивости предельно проста. В технологическом секторе бушует золотая лихорадка искусственного интеллекта, а ASML — единственный в мире производитель «лопат» для нее. Без их EUV-литографического оборудования гиганты вроде TSMC и Samsung физически не способны выпускать передовые логические чипы и память. По сути, нидерландская компания собирает инфраструктурную ренту со всего глобального ИИ-перехода.

Цифры говорят сами за себя. Рынок ИИ-чипов будет расти на 30–40% ежегодно, целясь в $332 млрд к 2030 году. На этом фоне рекордные продажи ASML в €32,7 млрд за 2025 год выглядят лишь промежуточной остановкой. Руководство уже заложило нижнюю планку выручки на 2026 год не хуже текущей, а к концу десятилетия планирует выйти на диапазон €44–60 млрд.

Рынок отправил акции группы «Самолет» в затяжное снижение — но ключевая история здесь уже не в ставке и не в долге. Эти аргументы давно встроены в цену. Бумага прошла путь с ~1900 рублей в 2024 году до ~600 рублей сейчас, потеряв около 70%, и даже за последнюю неделю добавила к этому ещё около минус 10%. Это уже не реакция на отдельные новости, а системная переоценка модели бизнеса.

До недавнего времени «Самолет» оценивался как growth-история: быстрый рост, масштабирование, агрессивная экспансия. При вводе более 1,4 млн кв. м жилья в 2025 году и планах на ~1,9 млн кв. м в 2026-м рынок был готов терпеть высокую долговую нагрузку. Но с переходом денежной среды в диапазон 16–21% произошёл сдвиг. Теперь ключевой вопрос — не как быстро компания растёт, а может ли она замедлиться без разрушения экономики.

И здесь возникает структурная проблема. Бизнес с земельным банком порядка 46 млн кв. м не может просто «поставить паузу». Проекты запущены, обязательства зафиксированы, цепочки подрядчиков работают. Поддержание объёма требует капитала, а снижение объёма бьёт по выручке и денежному потоку. Компания оказывается в ловушке масштаба, где любое решение имеет цену.

После трех лет агрессивной скупки, когда мировые ЦБ забирали с рынка более 1000 тонн золота ежегодно, тренд развернулся. Регуляторы развивающихся стран перешли от накопления к распродажам. Спотовая цена уже просела на 10% от январских пиков 2026 года, опустившись к отметке $4838 за унцию.

Причина банальна: золото отлично смотрится в отчетах о резервах, но им нельзя напрямую закрыть кассовый разрыв или провести интервенцию. Для этого нужна валюта.

Показательна структура продавцов. Турция в марте сбросила сразу 131 тонну — лира сама себя не спасет. Россия продала 14 тонн (около 500 тыс. унций) впервые с 2002 года. Когда накопленный дефицит бюджета за 2022–2025 годы превышает 15 трлн рублей, а за первые два месяца 2026-го набегает еще 3,5 трлн, держать половину ЗВР в слитках становится непозволительной роскошью. К сбросу активов подключились Гана и фонды Персидского залива — всем резко понадобилась долларовая ликвидность на фоне просадки нефтегазовых доходов и роста расходов.