Рецензии на книги | Проблема превращения экономики в художественную литературу.

Романистка XIX века Мария Эджворт оживила экономическую тематику на страницах своих произведений. Как рассказывает Блумберг, новая биография и роман показывают, почему так мало писателей могут с ней сравниться:

«Когда Айн Рэнд представила свой главный труд 1957 г. — «Атлант расправил плечи» — издателю, рукопись оказалась намного длиннее согласованной, и без того внушительной цели в 600 000 слов. Ее редактор в издательстве Random House, Bennett Cerf, посчитал, что нашел простое решение: сократить пафосную кульминационную речь Джона Голта — речь бескомпромиссно эгоистичного и решительного противника налогов. Рэнд была в ужасе. «А вы бы вырезали Библию?» — ответила она. Серф отступил. Спорить с Рэнд, как он позже напишет, было «все равно что биться головой о каменную стену».

Похоже, такова судьба романов, в которых на первый план выходит экономика: они, как правило, отражают упрямую жесткость убеждений. «Джунгли» — мелодраматический роман Эптона Синклера 1906 г. о деградации скотобоен Чикаго — заканчивается грубоватым призывом к борьбе в защиту социализма, но изображение в нем гротескных условий труда на предприятиях пищевой промышленности нашло большой отклик у читателей. (Синклер сожалел о своей неспособности идеологически соблазнить их: «Я целился в сердце публики, а случайно попал им в желудок», — пошутил он.) Совсем недавно, в романе провокатора Лайонела Шрайвера 2016 г. «The Mandibles: A Family 2029-2047» описывается стремительный крах Америки после ее отказа присоединиться к остальному миру в принятии концепции валюты Джона Мейнарда Кейнса — „банкора“. Затем следует бурная идеологическая полемика, а финал провисает под громогласным настроем в духе Рэнд.

Экономика как тема для художественной литературы, возможно, не так сложна, как любовь или семья, но она гораздо богаче, чем показывается в романах. Проблема в том, что, хотя экономика и связана с человеческим поведением, сама по себе она не является таковой. Вспомните шутку об экономисте на необитаемом острове, который, столкнувшись с банкой консервов, но не имея возможности её открыть, заявляет: «Предположим, у меня есть консервный нож». Большинство писателей не углубляются в эту тему, за исключением общих рассуждений о богатстве или его отсутствии.

Эта борьба не всегда была столь острой. В своей остроумной и живой биографии »The Invisible Hand of Maria Edgeworth: How a Nineteenth-Century Novelist Taught the World Economics" («Невидимая рука Марии Эджворт: как романистка XIX века обучала мир экономике») журналистка Jeanna Smialek раскрывает личность писательницы, наделенной умением превращать реальное влияние экономической политики в истории, рассказанные с юмором и основательностью. Мария — рифмуется со словом “pariah” (изгой) — была уникально настроена на эту работу во многом благодаря своему отцу — богатому ирландскому землевладельцу, который в подростковом возрасте побудил ее прочитать трактат Адама Смита 1776 г. «Исследование о природе и причинах богатства народов». Окружающая среда также сыграла свою роль: родившись в Англии, а позже переехав в ирландское поместье отца, она стала свидетельницей трансформации экономики страны в капиталистическую.

Этот сдвиг и проблемы, которые он поставил перед вымирающим классом сельских землевладельцев, подпитывали её художественную литературу. В 1800 г. она опубликовала «Замок Рэкрент» — остроумный фарс о плохо управляемом ирландском поместье, получившем своё название из книги Смита. (В «Богатстве народов», как объясняет Смиалек, «рэкрент» — это «настолько высокая арендная плата, что она съедает доходы, необходимые фермеру для того, чтобы продолжать инвестировать в поместье»). Глоссарий, добавленный Эджворт на позднем этапе написания, подробно описывал ирландские обычаи наряду с правилами аренды, арендной платы и многим другим. История была безумной — наследник за наследником всё больше разоряли поместье, пока в дело не вмешивается сын рассказчика — простой слуга. И посыл был ясен: планы богатых лордов, эксплуатирующих своих подданных, обречён на провал. «Короче говоря, паразитирующих землевладельцев заменяет современный капиталист», — пишет Смиалек.

Вскоре на женщину ростом 140 см, успешно продвинувшуюся в провинции, почти полностью населенной мужчинами, обратили внимание видные лидеры и мыслители. «Теперь я кое-что знаю о своих ирландских подданных», — якобы сказал король Георг III, прочитав «Рэкрент». В 1814 г. Джейн Остин написала своей племяннице, что она полна решимости «не любить ни один роман, кроме романов мисс Эджворт, ваших и моих». (Вскоре после этого Остин отправила Эджворт экземпляр «Эммы», чтобы получить отзыв. Эджворт не впечатлилась). Успех Эджворт простирался далеко за пределы «Рэкрента», включая романтическую комедию нравов «Belinda» (1801), которой Остин также восхищалась, и «Ennui» (1809) — исследование взаимоотношений между помещиком и его арендаторами.

Смиалек переплетает главы своей книги, посвященные Эджворт, с главами, подробно описывающими дебаты вокруг зарождающейся тогда области, которую называли «политической экономией». Понятия стоимости, дефицита, цены и производства обсуждались Смитом, Эдмундом Берком, Томасом Мальтусом и Дэвидом Рикардо (с которым Мария подружилась). Множество реальных событий привлекло их внимание — от Французской революции до ирландского восстания 1798 г., которое на короткое время поставило под угрозу семью Эджворт. Мария впитала все это и затем отразила в своих художественных произведениях.

И это должна была быть художественная литература: как женщина, она была исключена из участия в дискуссиях об экономике, по крайней мере, на публике. Когда швейцарский писатель Étienne Dumont пригласил ее написать рецензию на его французский перевод работ британского философа Иеремии Бентама, она сделала это анонимно. «Рэкрент» также изначально был опубликован анонимно. Но Эджворт увидела, что повествование предлагает способ продолжить обсуждение в виде дискуссии. «Если статья Мальтуса может представить академический аргумент, а затем опровергнуть его, то роман Марии представляет персонажа, основанного на теории, а затем организует его или ее падение или триумф, — пишет Смиалек. — В результате получается нечто, что, конечно, не является учебником, но зато гораздо более познавательно, чем большинство классической художественной литературы, которая остается популярной и сегодня».

Мастерство Эджворт вплетать уроки образования в повествование — ключевая составляющая очарования её романов. Её сюжеты — это истории о социальном и экономическом просвещении, в которых персонажи начинают понимать, как их экономическое поведение формирует их социальную жизнь. В романе «Ennui» рассказчик-землевладелец отмечает: «Я подозреваю, что чувство доброжелательности доставляет больше удовольствия, чем обладание баржами, лошадьми, замками и парками — даже больше, чем обладание властью».

Эджворт была первопроходцем, но есть причина, по которой она не так известна, как другие британские романисты XIX в. По мере индустриализации общества её работы стали казаться устаревшими. А поскольку экономика превратилась в мужскую дисциплину, как предполагает Смиалек, критики всё чаще её игнорировали. К моменту её смерти в 1849 г. её воспринимали как нечто среднее между рыбой и птицей. «Подобно тому, как экономика стала областью математики и разума, литература стала областью чувств и сопереживания, — пишет Смиалек. — Для Марии, которая смешивала эти два понятия, не нашлось места ни в одной из них».

Лучшие книги Эджворт до сих пор издаются, но они очень характерны для своего времени. В «Замке Рэкрент» и «Ennui» присутствуют неуклюжие черты, напоминающие о том, что роман, как и экономика, всё ещё находился в стадии развития, опережая викторианскую эпоху. Но, прочитав Эджворт, вы сможете обнаружить её влияние на творчество Остин и Диккенса, и даже Стейнбека и Синклера. Сюжеты о браке в викторианскую и регентскую эпохи также по сути являются денежными сюжетами, и Эджворт научила целое поколение романистов вплетать экономику в свои истории, так же как она научила читателей понимать значение этой области, не изучая Мальтуса. Она не только изучала экономические идеи, как пишет Смиалек, «но и оспаривала их, добавляя им глубины».

Если стиль Эджворт трудно успешно перенести в XXI в., возможно, это удастся сделать с ее мировосприятием. Аллегорический роман Antara Haldar «Everyman: The Untold Story of Economics» («Каждый человек: Нерассказанная история экономики») — это попытка, иллюстрирующая, насколько это может быть сложно. Халдар — профессор права в Кембриджском университете, представляет свою книгу как обновленную версию средневековой моралите «Everyman», в которой фигурировали персонажи, олицетворяющие различные добродетели — Красоту, Мудрость, Братство и т.д. В версии Халдар персонажи представляют различные экономические школы мысли XX и XXI в., наиболее значимые из которых — неоклассическая школа (Чикагская школа), тех-школа (крупные технологические компании), Давосский форум (глобализация) и Джини (коэффициент Джини, измеряющий неравенство).

Но если роман и имеет корни в старой моралите, то он наследует и некоторые её недостатки. Сюжет прослеживает упадок Нео от Великой рецессии до наших дней с появлением более инклюзивных персонажей, таких как Джини, и проблемных, граничащих со злодеями фигур, таких как Тех и Обычный Джо (руководитель технологической компании из Силиконовой долины и рабочий, поддерживающий Трампа, соответственно). Концептуально это сложно — книга содержит десятки страниц вводных фраз, прежде чем начаться всерьез, — но в то же время она проста в повествовании. В одной сцене Нео и Джини размышляют о пироге на кухонном столе: «Они никак не могли договориться, как его разрезать». Во время первой инаугурации Дональда Трампа новоизбранный президент достает пистолет и стреляет в Давоса.
Но зачем вообще представителю глобализации присутствовать на инаугурации Трампа? Один из моментов, который невольно демонстрирует роман «Everyman», заключается в том, насколько экономика уже пронизана символами, метафорами и аллегориями — пчёлы, невидимые руки, оружие, масло, консервные открывалки и многое другое. Создание романа, который антропоморфизирует всё это, кажется ошибочным удвоением усилий, шляпой на шляпе. Почти неизбежно смешанные метафоры встречаются повсюду: «Это теплица, — прошептала Тара, — и невидимая рука вот-вот превратится в очень заметный углеродный след».

Это досадно, потому что история, рассказанная в «Everyman», ценна, и Эджворт, возможно, отнеслась бы к ней с пониманием. Все экономические идеологии, как правило, игнорируют ту или иную важную группу населения. Как портрет того, как экономические механизмы истеблишмента изо всех сил пытались противостоять популизму и антиглобализационным настроениям, которые мешали их работе, — и как оба этих явления игнорируют рабочий класс от Канкаки до Бангладеш, — «Everyman» показывает, что художественная литература заслуживает большего, чем просто освещение бытовых драм. Но Эджворт предупреждала нас, насколько сложной может быть эта задача. «Опасно вкладывать крупицу правды в вымысел, — писала она, — ибо правда слишком сильна для вымысла и со всех сторон разрывает его на части»."

Телеграм-канал «Интриги книги»