Когда Дэвид Теппер в 2009 году скупал полумёртвые банки…

Когда Дэвид Теппер в 2009 году скупал полумёртвые банки, большинство считало, что он потерял связь с реальностью. Рынок только что пережил Lehman, AIG, обвал ипотечных бумаг, и слово «банк» звучало как диагноз. Телевизор орал про конец капитализма, аналитики соревновались в мрачных прогнозах, а он сидел в офисе Appaloosa в Нью-Джерси и смотрел не на заголовки, а на баланс ФРС.

Теппер не выглядел как человек, который ищет повод для оптимизма. Скорее как тот, кто привычно живёт в аду кредитных спредов и уже знает, как там пахнет. Он читал документы по TARP, смотрел на то, как правительство вливает деньги в систему, и делал простой вывод: если государство уже залезло в эту яму, оно не даст банкам просто умереть. А значит, их привилегированные акции и облигации по текущим ценам — это не мусор, а лотерейный билет с сильно подправленной вероятностью.

Пока другие сбрасывали Citi, Bank of America, Wells Fargo и их субординированный долг за копейки, Теппер покупал. Не героическими залпами, а методично, день за днём. В его отчётах это выглядело почти скучно: «добавили то, увеличили это». На совещаниях люди всё равно спрашивали: «А если их национализируют?» Он пожимал плечами:
— Тогда получим государство в контрагенты. Тоже не худший вариант.

Весной 2009-го рынок вдруг вспомнил, что банки всё-таки живые. Стресс-тесты, успокаивающие заявления регуляторов, первые признаки оттепели — и те самые «трупы» в портфеле Appaloosa начали оживать. Год ещё не закончился, а прибыль фонда считали уже в миллиардах.

Когда его потом позвали на CNBC, он сидел в студии, слегка сутулившись, и говорил в камеру без особого пафоса:
— Мы просто купили то, что все ненавидели, но государство не могло себе позволить уничтожить.

И в тот момент он официально превратился из «агрессивного игрока в стрессовых активах» в легенду эпохи посткризисного рынка.