Глобальный Гипер Сдвиг: Причины Столкновения Коллективного Запада и Глобального Юга

Глобальный Гипер Сдвиг: о причинах столкновения Коллективного Запада и Глобального Юга

Автор — приглашенный научный сотрудник Stanford Institute for Economic Policy Research (Stanford University), инвестиционный консультант, резидентный колумнист WallStreet Window, Mises Institute, Eurasia Review, Daily Reckoning, Qoshe, New York Post


Эпоха — это отрезок на шкале времени с насыщенным историческим контекстом, где есть ясная сюжетная линия: завязка — кульминация — конец.

Эпоха, также, очень персональное понятие на той же шкале времени, но шкале индивидуальной. И согласно теории фракталов, вполне значимое для холистического синтеза.

Теперь надо признать: мы, со всеми нашими индивидуальными измерениями “эпохи” живем в ситуации исторического нарастающего напряжения, макро-слома, сдвига привычной парадигмы экономических и политических процессов. Институциональная эрозия, или изменение норм, правил, ценностей и процедур влечет за собой изменения глобальной социальной и институциональной структуры и связей, определяющих эту структуру и эти связи. Мы не можем точно утверждать, что наблюдаем историческую эпохальную кульминацию, но сложно отрицать, что мы действительно живем во времена больших перемен.

В основе любого события лежат причинные факторы, не всегда прямо прослеживаемые в фактическом результате. Ясный взгляд на каузацию явления, пусть и не без сопутствующих ошибок — это первый шаг к трезвому пониманию действительности и возможности увидеть перспективу.

Глобальная макро-факторная нестабильность сегодняшнего дня ясно отражена в геополитических конфликтах и этико-культурной поляризации, накале и расширении региональных вооруженных противостояний, макро-социальном расслоении, усилении и объединении репрессивных политических режимов, росте этатизма и социального патернализма в демократическом (западно-центричном) мире, ускоряющемся распаде и фрагментации глобальных и доместикальных экономических и социокультурных связей. В основании этих процессов лежат вполне материальные, экономические и даже биологические драйверы.

Будучи противником, на мой взгляд почти эзотерических, но остроумных теорий Самюэля Хантингтона о столкновении цивилизаций, я вынужден признать: с точки зрения сегодняшнего дня в концепции цивилизационного столкновения есть рациональное зерно. Как минимум на уровне первого взгляда, на уровне первого впечатления.

Если говорить о критическом предметном анализе такого столкновения, изучение экономических факторов глобальной социо-политической эрозии может стать одним из наиболее очевидных и потенциально убедительных пунктов отсчета в попытке разобраться в причинах, которые сформировали нашу действительность сегодня. В конце концов экономика — это просто обмен добытыми и (или) созданными ценностями, обеспечивающих индивидуальный и групповой успех: выживание и максимизацию кол-ва жизнеспособного репродуктивного потомства в условиях групповой и экологической конкуренции. А значит экономику можно рассматривать в качестве фундаментального прайм-базиса любых изменений популяционных и социальных формаций, включая государства, нации и даже цивилизации (если такой термин вообще имеет право на существование) .

Бессмысленно отрицать глобальное расширение этатизма в последние 25-30 лет. Усиление государства — это общемировой социальный, политический и экономический тренд, выраженный в расширении и углублении распределительного мандата успешных политических предпринимателей и государственных менеджеров, которых мы называем политической властью и бюрократией.

Неизбежным следствием этого становится усиление роли государственного присутствия во всех сферах общественной и индивидуальной жизни, поскольку максимизация ренты любого характера — это смысл политического предпринимательства и бюрокатии. В результате концентрация полномочий на распределение общественных ценностей приводит к государственному патернализму и пропаганде “государства всеобщего благоденствия”, а в реальности — к усилению ретных возможностей политического истеблишмента и бюрократического корпуса.

В результате разрушается горизонтальный обмен ценностями между свободными экономическими агентами, атрофируется индивидуальное гражданское самосознание, снижаются рыночные конкурентные амбиции в достижении популяционного успеха. Возникает новый социальный контракт, в рамках которого кажется удобным пожертвовать естественным правом на индивидуальную свободу и производительный предпринимательский успех взамен на защиту Левиафана.

В итоге государственной гипертрофии западные рыночные демократии завалились на левый бок “социализма” и существенно исказили рыночную основу социальной экономической конкуренции, со всеми соответствующими, исключительно негативными экстерналиями, о которых пойдет речь далее.

Страны же третьего мира — развивающиеся ресурсные и производственные доноры — уперлись в потолок своих экономических возможностей и выбрали ужесточение политических режимов вне зависимости от идеологических направлений (распухание правой меркантилистской автократии в России или усиление левого авторитаризма в Китае).

Вместо политической институциональной либерализации, формирования инклюзивных институтов, как наиболее эффективного стимула дальнейшего экономического и социального развития, страны “глобального юга” пошли по дороге вспять — социального атавизма и политической биологизации. Этот вектор заключается в построении вертикальной социальной иерархии с доминирующим правом вышестоящего субъекта на ту или иную часть собственности нижестоящего субъекта. Такая бэквордация распределения прав и материальных ценностей прослеживается в усилении авторитаризма, ужесточении условий для политической конкуренции, узурпации доступа к ресурсам, расширении экстрактивных институтов, подавлении индивидуального самосознания, ограничении гражданских прав, нагнетании репрессивного давления, и т.д

Институциональный либерализм и культурная вестернизация, ставшие основой экономического и социального прогресса стран третьего мира в последней трети 20 ого и в начале 21 веков стремительно дисконтируются, как прайм-ценность общественного договора. Это обычная цель любых авторитарных политических элит, неподконтрольных обществу и пытающихся максимизировать власть и растянуть ее жизненный цикл: вакуумировать общественное и индивидуальное сознание в идеологические нарративы о внешнем враге и угрозе суверенитета, национальном величии, особом историческом пути, исключительном культурном коде, безусловных традиционных ценностях, и т.п…

Геополитическая агрессивность развивающихся авторитарных диктатур в условиях торможения экономического роста и логичной необходимости институциональной трансформации, является естественным движением в сформированной ими политической колее. Дальнейший экономический рост и развитие требуют модернизации (а точнее сказать элиминации) экстрактивных институтов и политической либерализации, т.е.перехода к инклюзивной институциональной среде с максимальным расширением кол-ва участников в создании добавленной стоимости. Именно такая среда способствует развитию и пролиферации технологий, росту производительности и добавленной стоимости, расширению экономической диверсификации, и, как следствие — улучшению индивидуального и социального благосостояния. Снижение институциональных трансакционных издержек, которое достигается, помимо прочего, четким разделением компетенций сменяемой власти, максимизированным общественным контролем над бюрократией и безусловным приматом права и его равномерного применения ко всем гражданам, с одновременным ослаблением политических ограничений — все это положительно влияет на расширение экономической инициативы и конкурентную эффективность, а значит усиливают экономическое развитие и обеспечивают рост в долгосрочной перспективе.

Как я упомянул выше, в основе любых социально-политических процессов лежат две первопричины: природные метаморфозы и экономические изменения — динамические и структурные. В качестве третьего базиса можно было бы указать эволюцию или революцию этико-культурных нормативов, включающих в себя понятие права и долга, догмата ценностей (индивидуальных и общественных), религиозных концептов, коммуникационных обычаев (то есть групповых традиций), и пр., и пр… Однако рассматривая экономические процессы, как причину глобальных социо-политических изменений, можно более ясно установить их внутреннюю логику (каузацию). Поэтому для анализа актуального контекста, я оставлю генезис и эволюцию этико-культурного кода, как драйверов глобальных переломов, за пределами рассуждений.

Почти двадцать пять лет безостановочного роста этатизма в развитых демократиях — расширение государственного мандата на перераспределение ресурсов и добавленной стоимости — фактически окончились интенсивной экономической деглобализацией, а также социокультурной поляризацией и политической фрагментацией, как на страновом, так и на глобальном уровне.

Страны третьего мира, значительно улучшившие свое благосостояние за счет фокуса на промышленном производстве и добыче природных ресурсов в цепочках глобального экономического распределения, ужесточают свои авторитарные политические режимы по мере исчерпания эффекта низкой базы. Кроме того, стремления элит этих стран сохранить ресурсный и рентный контроль приводят к атавистическим целям географического, а точнее биологического расширения ресурсной ренты — к военной агрессии и попытке аннексии других территорий для свободного доступа к их совокупным ресурсам.

Более того, в постиндустриальной фазе экономического развития развитых стран и на фоне их многолетнего фактического геополитического бездействия, политического конформизма и производственной зависимости от промышленных и ресурсных автократий, эти автократии явно трансформируются в тоталитарные политические режимы. К тому же они активно наращивают усилия в объединении экономического и военного потенциалов, а также сопряжении схожих идеологических нарративов в единую доктрину “традиционных ценностей”.

Концепция “традиционных ценностей”, несмотря на детальные различия в конкретных культурно-традиционных контекстах, в общем сводится к неприятию права индивида на свободу, к коллективизму, т.е. доминированию коллективных интересов над индивидуальными, и, в итоге — к сакрализации власти. Такая сакрализация касается любого вышестоящего социального субъекта вплоть до государственной прайм-элиты и высшего властного бенефициара в стране.

Это — дихотомическое противопоставление социально-этическим и культурным нормам западных стран, основанных на свободе личности и индивидуализме, свободном рынке и конкуренции, верховенстве права и политической демократии. Большая неприятность в том, что это противопоставление теперь отличается не просто риторическим или пропагандистским характером, но попытками агрессивной, в том числе активной военной геополитической экспансии со стороны авторитарных режимов.

Обострение глобальной конкуренции — геополитической, экономической, этико-культурной — слишком бедное определение для характеристики текущего положения вещей. Это не созидательная проградационная конкуренция в рамках единой солидарно-акцептированной парадигмы мироустройства.

Теперь это — открытый агрессивный конфликт, который можно было бы охарактеризовать “столкновением цивилизаций”, если следовать доктринам Хантингтона. Такой конфликт также можно было бы назвать борьбой свободы с несвободой, в соответствии с идеалистическими дефинициями политических философов и некоторых лидеров авторитарных режимов, когда то казавшихся склонными к демокоатизации.

Однако я полагаю, что понятие “обострение эволюционной конкуренции” более биологически, а значит точно и фундаментально отражает суть современного глобального конфликта. От того, насколько быстро страны западного мира, в первую очередь США, смогут компенсировать потерянное производственно-промышленное и военно-силовое преимущество, будет зависеть их успех в конкурентном противостоянии с разрастающимися тираниями.

Неуклонно снижая производственно-промышленную базу через перенос мощностей в развивающиеся страны для снижения себестоимости и обеспечения роста потребительских возможностей своего населения, развитые экономики поощряли расширение сервисной составляющей в ВВП. Безусловно это тормозило экономический рост, поскольку сервисный мультипликатор куда меньше производственного, что, однако, считалось нормальным в условиях созидательного «мира», где каждый глобальный экономический агент мог создавать добавленную стоимость, соответствующую его конкурентным возможностям. Угрозой выглядит то, что теперь западные страны оказались в исключительно уязвимом положении на фоне роста агрессивных амбиций “глобального юга”, а фактически — в значительной экономической, точнее производственной зависимости от него.

Отдав производственный потенциал авторитарным режимам и вступив в фазу постиндустриального цикла, Запад не смог обеспечить контролирующую внешнюю политику, направленную на недопущение роста и расширения авторитаризма в соответствующих странах.

С одной стороны, интеграционные и кооптивные процессы с этими странами были явно недостаточными для устойчивой пролиферации западных социо-институциональных ценностей и не стимулировали истеблишмент стран третьего мира к движению в «однополярный» созидательный западный мир. Напротив, замыкание в собственной изолированной сфере стало естественным вектором политического ужесточения и построения обществ порядков закрытого доступа со всеми сопутствующими негативными экстерналиями.

С другой стороны, соглашательская позиция “коллективного запада” ради тактических экономических выгод — аутсорсинга низкозатратного промышленного производства и получения недорогих природных ресурсов — привела к тому, что авторитарный мир теперь пытается занять позицию силы в глобальном конкурентном обострении. Концепция “невмешательства” во внутренние дела и отсутствие действенной политической (например санкционной-стимулирующей) реакции на первые шаги по усилению авторитаризма и репрессивного давления в развивающихся странах позволили элитам этих стран окончательно узурпировать власть и установить режим авторитарной диктатуры с амбициями к агрессивной территориальной и культурной экспансии.

Таким образом, глобализация, начавшаяся как естественный, конкурентный и позитивный процесс гео-рыночной экономической диверсификации (естественная оптимизация распределения производственного, технологического, инвестиционного и потребительского обмена) в рамках единой парадигмы прогрессирующих и гуманизирующихся общечеловеческих ценностей, не привела к “концу истории”, как предполагал Фрэнсис Фукуяма. Напротив, мир вступил в стадию острого конфликта — ценностного (этико-культурного) и материально-физического (экономического, технологического и военного).

Каким же образом политический дискурс западных стран, прежде всего США, способствовал такому глобальному Гипер Сдвигу? Это важный вопрос, поскольку ответ на него вскрывает базовую причину, которой является лево-кейнсианская модель экономической и социальной политики.

Ведь именно эта политика позволила западному политическому истеблишменту — политическим предпринимателям и бюрократии — укрепить и расширить свои административные, бюджетно- распределительные и рентные возможности.

И именно эта политика превратила:

-примат ценностей индивидуализма — в порочные догмы социальной ответственности,
-рыночную конкуренцию — в государственный патернализм,
-свободу самовыражения — в культуру отмены,
-свободу мнения — в социальную цензуру,
-равноправие — в обратную дискриминацию и диктатуру меньшинств,
-экономические стимулы — в прямое административное перераспределение,
-свободные рынки — в диктатуру государственного регулирования,
-экономические конкурентные преимущества — в угрозу экономической безопасности,
-либерализм — в бюрократический социализм,
-глобализацию — в центробежную фрагментацию, производственную слабость западного мира и промышленное усиление авторитарных диктатур,
-распространение ценностей свободы, конкуренции и демократии — в созревание авторитарных тираний.

Усиление правых концепций и их растущая популярность в Западной Европе и США — прямое следствие вырождения лево-либеральной идеологии, эксплуатируемой политическими элитами в проведении экономической и социальной политики более 30 лет.

Концептуальные изменения в экономике, геополитических стратегиях и социо-культурных нарративах через призму “правого сдвига” (то есть редукции государства, абсолютизации ценности социальной конкуренции и безусловного утверждения верховенства индивидуализма над коллективными интересами) — необходимая, и, если угодно, неизбежная стадия исторического движения, когда мы пытаемся не свалиться в пропасть агрессивной варваризации и социального атавизма, как в 30 ые годы 20 века.

Мы можем увидеть начальные успехи на этом пути уже сейчас в Аргентине. Весьма высока вероятность, что с приходом к широкой власти Республиканской партии в США, мы также сможем надеяться на выправление кейнсианско-этатистских искажений в экономике и политике, ставшие триггерами Глобального Гипер Сдвига.

Продолжение следует…