«Потери будут ощутимые». Кого начнут увольнять уже этой весной

Российская экономика входит в кризис: бюджету не хватает денег, Минфин предлагает легализовать онлайн-казино, а западные страны захватывают суда, перевозящие российскую нефть. Экономист Андрей Бархота рассказывает RTVI, почему импортозамещение несовместимо с ростом производительности труда, когда экономика достигнет дна и как власти будут заменять реальное улучшение ситуации информационным оптимизмом.

Минфин предлагает легализовать онлайн-казино с налогом 30% от выручки. Серый рынок оценивается в ₽3 трлн, а его легализация якобы принесёт ₽100 млрд. Звучит заманчиво, но давайте разберёмся.

Одна из причин успешного прохождения санкционных барьеров в России связана с наличием второго экономического зазеркалья — нелегальной экономики. Масштабы этого теневого сектора оценивают от 30% до 50% ВВП. Существование серой зоны позволяло справляться с кризисами — она просто не реагирует на санкционное давление.

Поэтому попытка вывести хотя бы часть теневого сектора в легальную плоскость — нестандартный, но понятный ход. Главное — взять с этой экономической деятельности налоги, какой бы она ни была. Этот шаг косвенно свидетельствует о том, что налоговые поступления действительно снижаются. Я уже писал об этом — рост НДС вызовет снижение налоговой базы по налогу на прибыль и по НДФЛ. Прирост собираемости НДС снизит собираемость по другим налогам, и по факту мы можем получить нулевой результат.

В Министерстве финансов пытаются частично обелить серый сектор. У них есть хороший аргумент: огромные обороты было бы глупо пускать мимо государства. Но проблема лежит в этической плоскости. Игорный бизнес вызывает лудоманию и зависимость у населения. Если в Монте-Карло играют азартные игроки, то в России популярность казино связана с тяжёлой жизнью — это попытка отыграться, как у пушкинского Германа. Это слабость населения, характерная именно для России — склонность к азартным играм, желание рискнуть и выиграть всё.

Мы можем получить глубочайший негативный социальный эффект, когда люди будут ставить семейный бюджет на карту и получать убыток. Ну а Министерство финансов, конечно, скажет: «У нас выросли налоговые поступления».

Конфликт социально-этического аспекта и жажды правительства собрать денег для бюджета без дальнейшего повышения налогов обострён до предела, потому что инструментов для этого становится все меньше и меньше. Печатание денег идёт полным ходом, налоги подняты до безобразного уровня. Остаются только слабости населения — табак, алкоголь, казино. Но в этой сфере и так повышены акцизы и пошлины.

Параллельно возникают серьёзные риски для нашего нефтегазового экспорта. США и европейские страны начали захватывать суда теневого флота, перевозящего российскую нефть. 14 европейских стран собираются контролировать Балтику. Почти три четверти санкционных судов, курсирующих в этих водах, — это наш нефтегазовый рынок, работающий в направлении Индии и Китая.

Но из-за новых санкций индийские НПЗ периодически объявляют, что перестают принимать нашу нефть, китайские сокращают закупки. Конечно, они используют это как переговорный рычаг, чтобы выбивать ещё большие скидки. Но пока нефть уходит со скидкой $15—20 за баррель по сравнению с эталонными ценами — это колоссальные потери для бюджета.

Если захваты судов продолжатся и интенсифицируются, доходы бюджета окажутся под серьёзной угрозой. Альтернативные каналы поставок — это дополнительные расходы на страхование, логистические сложности, более длинные маршруты, более высокие издержки. Все эти факторы накапливаются и ухудшают позиции нефтегазового сектора, который остаётся основным донором бюджета. А ведь именно на эти доходы мы рассчитываем при планировании расходов.

У Банка России интересная логика. Одна из причин высокой инфляции, по их мнению, — высокие зарплаты. А высокие зарплаты формируются из-за напряжённости рынка труда: спрос на рабочую силу превышает предложение. По мысли ЦБ, чтобы победить инфляцию окончательно, нужно сделать так, чтобы предложение труда превышало спрос. То есть чуть-чуть выросла бы безработица и никто не претендовал бы на повышение зарплаты — а при низких зарплатах будет и низкая инфляция. Это парадоксальные выводы, но о них говорят совершенно не стесняясь.

Может возникнуть вопрос: а что с производительностью труда? Если говорить о ее повышении, то тут мы натыкаемся на высокий барьер — конкуренцию на отраслевых рынках. Из-за ухода иностранных товаропроизводителей и поставщиков услуг в результате санкций количество участников на каждом отраслевом рынке резко снизилось. Возникает пресловутый произвол монополии.

Зачем делать лучше и больше, если и так всё будут потреблять? Других вариантов ведь просто нет. Концепция повышения производительности труда хорошо работает, когда на рынке много производителей, они конкурируют друг с другом. А в герметичной системе с санкциями и импортозамещением повышение производительности труда — вопрос десятого порядка. К нему вообще не возвращаются, даже вслух это словосочетание не произносят.

Производительностью труда надо заниматься, когда есть грозные конкуренты из других стран, в том числе западных. Тогда можно улучшать качество, увеличивать объемы выпуска. А сейчас зачем, если на отраслевых рынках один-два крупных производителя, а остальные — мелочевка?

Так что именно импортозамещение дает побочные эффекты. Первый — подорожание товаров, второй — отсутствие стимула делать лучше и больше. Импортозамещение и производительность труда несовместимы. Это как кипение и заморозка воды — если совместить, получится вода комнатной температуры. Ни туда, ни сюда.

На предновогодней прямой линии с президентом задавались вопросы от простых людей, демонстрировались проблемы, которые якобы могут решиться. Естественно, главная задача — продемонстрировать, что сложности носят не постоянный характер, а это временные трудности.

В этом плане показателен пример сети пекарен «Машенька», владелец которой жаловался на то, что повышение налогов ударило по малому бизнесу — и по его пекарням в первую очередь. В итоге он получил некие преференции, которые помогли продолжить его делу существовать и развиваться. Складывается впечатление, что достаточно немножко подкрутить какую-нибудь гайку в государственной машине, и все улучшится.

На самом деле не улучшится. Если бы речь шла не о таком примере, а, скажем, о производителе коксующегося угля, то литературной лексики на прямой линии вообще не было бы — в этой отрасли проблем ещё больше. В других секторах ситуация куда хуже, но их не выводят на всеобщее обозрение.

Такие моменты важны для создания иллюзии, что ситуация под контролем. И здесь уместно вспомнить назначение Константина Богомолова ректором Школы-студии МХАТ. После этого группа артистов и деятелей культуры написала письмо с просьбой отстранить Богомолова, поскольку он не имеет отношения к этой школе и нарушает традиции Станиславского.

Возможно, именно для придания оптимизма населению власти отреагируют на призывы театральной общественности по этому вопросу. Замечу, если раньше подобные обращения игнорировались, то сейчас решения вполне могут приниматься с учётом общественного мнения — хотя бы показательно. Это станет вуалью над ухудшением экономической ситуации: смотрите, справедливость существует, голос народа услышан. И таких показательных историй будет больше.

По статистике иногда кажется, что мы в вакууме и невесомости: инфляция практически побеждена, экономический рост продолжается, установилась небывалая финансовая стабильность. Но косвенные признаки показывают — мы уже в воронке кризиса.

Прошлой осенью публиковалась статистика, согласно которой россияне начали экономить, причём не на покупке золотых колец, а на продовольствии. Мы видим скверное состояние большинства отраслей экономики.

Вернемся к сообщению Банка России о том, что напряженность на рынке труда снижается. В переводе на русский это означает: предложение труда начинает опережать спрос, потому что компании проводят оптимизацию персонала, и всё больше людей выходят на рынок труда в поисках работы. Кризис надвигается сразу с нескольких сторон: со стороны корпоративного сектора, где будет массовая оптимизация, и со стороны рынка труда, где будет расти число свободной рабочей силы.

Бюджетный кризис, с которого мы начали, станет проявляться всё сильнее. Надо будет снижать расходы. А какие расходы снизят? Конечно, социальные. Мы получим негативный социальный эффект уже весной 2026 года.

Чтобы добавить экономического оптимизма, нужны хорошие новости, и это может быть только успех в мирных переговорах, выход на коммерческие инвестиционные сделки с США и хотя бы очаговое наведение справедливости, как в уже упомянутом случае с Богомоловым.

С экономической точки зрения ситуация будет ухудшаться. Если нам удастся выйти на успех в переговорном треке (а скорее всего удастся), мы можем ожидать достижения дна к середине года, а потом постепенной стабилизации и улучшения.

Но если переговорный трек отложат на два-три-четыре месяца, начнутся сложные и противоречивые процессы в экономике, требующие большего периода восстановления. Поэтому важно в этом году увидеть низкую точку экономического развития и нащупать траекторию выхода — не маскируя отдельные опции, а за счёт системного улучшения.

Без особых потерь мы из этой ямы не выйдем, потери будут весьма ощутимые. После Нового года в российском обществе преобладает мнение: давайте как-нибудь увеличим доходы, потому что в карманах пустота. Это словосочетание звучит всё чаще — оно стало общим ощущением после праздников.

На продовольственном рынке уже заметны изменения. Например, некоторые бренды молочных продуктов с Нового года исчезли из ассортимента четырёх-пяти основных торговых сетей. Мы видим серьёзное сжатие ассортимента — уже не семь марок, а две-три максимум для любой продукции: хлебобулочной, молочной, кондитерской, мясной.

Произошло значительное увеличение среднего чека в супермаркетах, причём уже сейчас. То, что год назад стоило 600 рублей, сейчас стоит под тысячу. Возникает ситуация: что бы ты ни купил, какую бы мелочь, все равно она влетит в копеечку.

Люди по-разному на это реагируют. Одни пытаются экономить, другие — взять кредит. Но в последнем случае выясняется, что кредит недоступен из-за высоких ставок. Так или иначе приходится переходить к стратегии экономии, и это будет усугубляться по мере углубления кризиса.

Ну а поскольку экономическими приёмами перманентного улучшения благосостояния не удастся достичь, придётся давать людям больше информационного оптимизма. Экономическая ситуация в этом году будет значительно хуже предыдущей — это факт. Но информационно-коммуникационный оптимизм станет проявляться в большей степени.

Мы увидим больше показательных историй о «наведении справедливости», больше демонстративного учёта общественного мнения, больше разговоров о светлом будущем. Это не циничная критика — это трезвая констатация того, как устроено антикризисное управление в текущих условиях. Когда экономика не может дать реальных улучшений, на первый план выходит управление ожиданиями.

Вопрос в том, хватит ли этого оптимизма, чтобы дотянуть до реального начала мирных переговоров и наступления периода восстановления, или информационная вуаль окажется слишком тонкой, и люди почувствуют реальную глубину падения. Ответ на этот вопрос мы получим уже весной.