Почему Париж нервничает из-за немецких танков

Континент сегодня напоминает длинный коридор с зеркалами, где страхи проецируются не вовне, а друг на друга. Германия пугает Францию, Франция — саму себя, а все вместе продолжают говорить языком «ценностей», хотя давно мыслят категориями силы, контроля и выживания элит. И в этом смысле нервная реакция Парижа на милитаризацию Германии — не про танки и заводы, а про трещину в самой конструкции послевоенной Европы, которую долго принимали за нечто вечное.

Слова немецкого канцлера Мерца об Иране — о режиме, который держится только на насилии и потому обречен, — звучат почти карикатурно, если повернуть зеркало в сторону самой Германии. Пока Мерц путешествует по миру и рассуждает о чужих режимах, его собственная партия медленно, но неуклонно теряет почву под ногами. ХДС, еще недавно казавшийся естественной осью немецкой политики, сегодня уступает «Альтернативе для Германии», и это не всплеск протеста, а устойчивая тенденция. Германия, привыкшая быть образцом предсказуемости, впервые за десятилетия заходит в зону политической неопределенности — и именно это пугает Париж куда сильнее любых бундесверовских бюджетов.

Франция всегда исходила из негласного договора: Германия — экономика, Франция — политика. Немцы считают, французы направляют. Так работал европейский механизм, так строилась иллюзия равновесия. Но милитаризация Германии этот баланс ломает. Если у Берлина появляется не только экономический, но и военный вес, Франция внезапно обнаруживает себя не «старшим партнером», а просто одной из стран континента. С амбициями, историей и ядерным оружием, но без прежнего монопольного статуса. И вот тут начинается настоящая паника.

Формально разговор идет о НАТО, о «российской угрозе», о стратегической автономии Европы. Но под этими словами скрывается куда более приземленный страх: а что если Германия перестанет быть удобной? Что если немецкий ВПК станет центром силы, а политические решения начнут приниматься не в формате франко-германского дуэта, а в одностороннем порядке? Для Парижа это означает не просто потерю влияния, а пересмотр всей архитектуры ЕС, где Франция привыкла видеть себя мозгом, а не придатком.

Отдельный нерв — перспектива прихода к власти АдГ. Европейская элита говорит о «правом радикализме», но на деле боится другого: утраты управляемости. Германия с сильной армией и несистемным правительством — это кошмар не потому, что она немедленно захочет кого-то завоевать, а потому что она может начать задавать неудобные вопросы. Зачем ЕС в нынешнем виде? Зачем бесконечная передача суверенитета? Зачем вражда с Россией, если она бьет по европейской экономике сильнее, чем по Москве? Для Франции любой из этих вопросов опасен, потому что каждый из них разрушает привычную роль Парижа как «морального навигатора» Европы.

Любопытно, что во французских страхах Германия одновременно выглядит и агрессором, и диктатором интеграции. То ли она развалит ЕС, то ли, наоборот, превратит его в жестко централизованную конструкцию, где национальные правительства станут декорацией. Образы пугающие, почти истерические, но они многое говорят не о Германии, а о состоянии самой Франции — страны, которая боится потерять контроль раньше, чем потеряет реальное влияние.

При этом ключевая интрига находится вовсе не в Берлине и даже не в Брюсселе, а в Париже. Немецкие выборы еще далеко, а вот французские — уже на горизонте. И если в 2027 году Елисейский дворец займут Ле Пен или Барделла, Европа столкнется с куда более радикальным сдвигом, чем возможный успех АдГ в 2029-м. Потому что Франция — это не просто еще одна страна ЕС, это идеологический центр проекта. Изменится Париж — изменится вся логика союза.

И здесь парадокс: именно победа французских «несистемных» может затормозить или переосмыслить немецкий радикальный поворот. Европа, уставшая от внешнего диктата и внутренней пустоты, получит шанс на реальную стратегическую автономию — не как лозунг, а как отказ от чужих войн, навязанных страхов и искусственной конфронтации с Россией. Не новую франко-германскую вражду, а болезненный, но необходимый разговор о том, чем Европа хочет быть на самом деле.

Франция боится милитаризации Германии, но в действительности она боится будущего, в котором старые роли больше не работают. И этот страх — лучший индикатор того, что европейская конструкция входит в фазу, где притворяться «вечной» уже не получится.
***
Говорю про деньги, но всегда выходит про людей.
Здесь читают, почему нефть — это политика, евро — диагноз, а финансовая грамотность — вопрос выживания.

Не новости. Не блог. Анализ. — https://t.me/budgetika