📌 Милей взрывает старую экономику Аргентины через «созидательное разрушение»: на месте неконкурентоспособных фабрик и бизнесов рождается новая модель

Милей взрывает старую экономику Аргентины через «созидательное разрушение»: на месте неконкурентоспособных фабрик и бизнесов рождается новая модель

• Издержки переходного периода будут реальными и высокими — это нужно принять как данность
• В среднесрочной и долгосрочной перспективе новая модель должна начать приносить плоды
• Новая модель опирается на дешёвую энергию и конкурентоспособные компании

---

Аргентинская экономика превратилась в один из самых масштабных экономических экспериментов современного мира — как среди развитых, так и среди развивающихся стран. Пожалуй, ни одна другая страна не помнит настолько амбициозной попытки экономических преобразований.

Хавьер Милей пришёл к власти в конце 2023 года, приняв страну на грани гиперинфляции — цены тогда росли примерно на 25% в месяц, — с разбалансированными государственными финансами, центральным банком, чей баланс сравнивали с «бомбой замедленного действия», и экономикой на пороге дефолта. Задача Милея с самого начала не сводилась к стабилизации: президент задумал (или рассчитывает, что это сделает рынок) полностью пересмотреть, что именно производит Аргентина, как, где и куда в итоге перетекут капитал и рабочая сила. В этой трансформации «невидимая рука» Адама Смита и «созидательное разрушение» Йозефа Шумпетера должны стать союзниками — но их цена в краткосрочной и среднесрочной перспективе остаётся главной политической угрозой для самого Милея.

От борьбы с инфляцией к открытию экономики

Первая фаза реформ была сосредоточена на бюджетной консолидации и обуздании инфляции, которая в начале 2024 года достигала 289% в годовом выражении и с тех пор снизилась примерно до 34%. Теперь правительство вступило в куда более деликатный этап: попытку открыть одну из исторически самых закрытых экономик мира и позволить ценам, конкуренции и рентабельности — а не государственной защите — решать, какие отрасли выживут, а какие исчезнут. Конечная цель — чтобы труд и капитал постепенно покидали секторы, которые были прибыльны лишь благодаря пошлинам и субсидиям, и перемещались туда, где Аргентина действительно способна конкурировать на мировом уровне.

Закрытие исторических предприятий

Самый наглядный символ этой трансформации — на окраинах Буэнос-Айреса. В феврале, после 86 лет работы, закрылся исторический шинный завод Fate, оставив без работы 920 человек. Для профсоюзов это символ «эпидемии закрытий фабрик»; для правительства Милея — почти обратное. Министр по вопросам дерегулирования Федерико Штурценеггер, один из архитекторов либерализации реформ, заявил Financial Times, что закрытие завода можно считать позитивным событием: по его словам, компания десятилетиями лоббировала сохранение цен на шины втрое выше мировых. Логика правительства проста — бесконечная защита неконкурентоспособного производства имеет скрытую цену: миллионы потребителей и предприятий переплачивают, поддерживая деятельность, которая не выдерживает международной конкуренции.

За этой позицией стоит более глубокая экономическая идея: цены служат сигналами о том, где не хватает ресурсов, чего хотят потребители и куда выгоднее вкладывать капитал. Если государство десятилетиями искажает эти сигналы пошлинами, субсидиями и барьерами для конкуренции, оно может искусственно удерживать капитал и рабочую силу в отраслях, которые не выжили бы в условиях открытого рынка.

Шумпетеровское «созидательное разрушение»

Милей стремится снять значительную часть этих барьеров и запустить масштабное перераспределение ресурсов, регулярно ссылаясь на концепцию «созидательного разрушения» Шумпетера. По его словам, Аргентина была одной из самых закрытых экономик мира и последние сто лет переживала упадок.

По сути, эксперимент разворачивает вспять модель, выстроенную перонизмом с середины XX века: вместо того чтобы продавать миру мясо и сырьё, а промышленные товары покупать за рубежом, Аргентина при Хуане Доминго Пероне сделала ставку на защищённый внутренний рынок и собственное производство — от шин до текстиля. Эта модель породила мощную промышленность вокруг Большого Буэнос-Айреса, новый класс предпринимателей и многочисленный организованный рабочий класс. Милей намерен демонтировать эту корпоративистскую структуру и заменить её гораздо более открытой, экспортно-ориентированной экономикой — принимая как данность, что часть отраслей исчезнет, но рассчитывая, что высвободившиеся ресурсы найдут более продуктивное применение.

Ставка на природные ресурсы

Именно в этом секторе правительство ищет опору для новой модели. У Аргентины есть именно те ресурсы, в которых мир будет остро нуждаться в ближайшие десятилетия. Сельское хозяйство по-прежнему остаётся мощным источником валютной выручки, но к нему добавляются нефть, газ и добыча полезных ископаемых. Как отмечает губернатор провинции Жужуй Карлос Садир, у Аргентины есть многое из того, что нужно современному миру.

Страна располагает крупными запасами меди, серебра и лития (упоминают и неразработанные запасы урана): по оценке представителя Glencore в Аргентине Мартина Переса де Солая, реализуемые сейчас проекты способны дать дополнительно 1,5–2 млн тонн меди в год в течение следующего десятилетия — это примерно треть текущей добычи соседнего Чили.

Наиболее продвинутый случай — энергетика. По оценкам правительства США, на которые ссылается Financial Times, Аргентина обладает вторыми по величине в мире запасами сланцевого газа, сосредоточенными главным образом в формации Vaca Muerta. После принятия в 2024 году нового режима стимулирования инвестиции ускоряются, а портфель проектов, по подсчётам Wood Mackenzie, уже превышает 100 млрд долларов. Консультанты сравнивают нынешний момент с началом 2010-х годов в Западном Техасе — накануне сланцевой революции в США. Экспорт энергоносителей, продукции горнодобывающей промышленности и сельского хозяйства уже достиг рекордных уровней при Милее, что помогает смягчить одну из хронических проблем страны — нехватку долларов.

Приток иностранной валюты сейчас бьёт рекорды, а страновая премия за риск (спред между 10-летними аргентинскими и американскими облигациями) опустилась ниже 500 базисных пунктов — против более 2000 пунктов на момент прихода Милея к власти. Чем ниже этот показатель, тем выше считается платёжеспособность страны, что привлекает инвестиции и снижает стоимость капитала.

Экономическая география будущего

Правительство рассчитывает, что это перераспределение ресурсов изменит саму экономическую географию Аргентины. По расчётам Штурценеггера, реализуемые сейчас инвестиции позволят утроить экспорт в течение пяти-шести лет; впервые за свою профессиональную карьеру он видит, как рост Аргентины начинает опираться на экспорт. Его прогноз идёт ещё дальше: по его оценке, в течение следующих 30 лет около четырёх миллионов человек могут покинуть район Буэнос-Айреса — два миллиона переедут в нефтегазовые регионы Патагонии, ещё два миллиона — в горнодобывающие провинции севера страны. Это движение, обратное тому, что вызвала защищённая индустриализация XX века, когда аргентинцы уезжали из провинций в поисках промышленной работы в Буэнос-Айресе. Теперь правительство рассчитывает, что капитал, рабочие места, а затем и население последуют за природными ресурсами вглубь страны.

Риск: разрушение опережает созидание

Именно здесь кроется главный риск эксперимента Милея: созидательное разрушение, как это всегда бывает, сначала разрушает, а уже потом создаёт. Если разрушение идёт значительно быстрее созидания, Милей столкнётся с серьёзной электоральной проблемой. С конца 2023 года закрылось около 3400 промышленных предприятий — более 10% от их общего числа, а формальная занятость сократилась более чем на 240 тысяч рабочих мест, хотя часть этого падения компенсировал рост неформальной занятости. Промышленность, строительство и торговля сократились или стагнируют, а текстильная отрасль особенно сильно страдает от конкуренции с подешевевшим импортом.

Дешёвая энергия как основа новой индустриализации

Промышленники утверждают, что их заставили конкурировать на международном уровне раньше, чем были отменены унаследованные от прежней модели налоги и издержки. Президент Союза промышленников Аргентины Мартин Раппаллини настаивает на необходимости «моста», который позволил бы компаниям пережить переходный период.

Здесь же обнаруживается любопытное противоречие в либертарианской философии правительства: промышленники обвиняют Милея в том, что он, как и раньше, «выбирает победителей» — просто теперь ими стали горнодобыча и энергетика. По мнению Раппаллини, подлинный экономический либерализм не в том, чтобы чиновник решал, какая отрасль будет работать, а какая нет, а в том, чтобы дать всем равные условия для конкуренции и позволить рынку определить победителей.

Штурценеггер возражает, что развитие энергетики в конечном счёте приведёт к новой индустриализации благодаря доступности дешёвой энергии — прежде всего в производстве удобрений и нефтехимии, — проводя параллель с реиндустриализацией США вокруг Пермского нефтегазоносного бассейна в Техасе. Настоящей проверкой стратегии станет то, сможет ли бум природных ресурсов создать вокруг себя достаточно новых рабочих мест, чтобы заместить те, что исчезают в старой защищённой экономике.

Последнее слово — за рынком

В целом Милей делает ставку «всё или ничего» на способность рынка самостоятельно определить, какой должна стать будущая Аргентина. Вместо того чтобы искусственно сохранять унаследованную, малоконкурентную и дорогую для налогоплательщиков и потребителей производственную структуру, он рассчитывает, что именно мировые цены, прибыль и конкуренция подскажут, куда должен направляться каждый новый песо инвестиций и, со временем, где будут работать аргентинцы.

Эта трансформация способна превратить колоссальные энергетические и минеральные ресурсы страны в двигатель гораздо более мощной экспортно-ориентированной экономики. Но её успех целиком зависит от того, успеет ли созидание опередить социальные издержки разрушения — прежде чем эти издержки сделают завершение процесса политически невозможным. Сам Милей признаёт этот компромисс без прикрас: говоря об уволенных 920 работниках Fate, он с утилитаристской точки зрения указывает, что выигрывают 47 миллионов аргентинцев, а теряют 920 человек, — хотя и признаёт, что это не делает ситуацию «справедливой» по отношению к тем, кто потерял работу.

В этом, пожалуй, и заключается суть аргентинского эксперимента: принять высокую цену перехода сегодня, веря, что освобождение цен и предоставление капиталу и труду свободы искать наиболее выгодное применение в конечном счёте создаст завтра более продуктивную экономику.