
Посмотри на людей вокруг. Фанатичная увлечённость компьютерными играми — примета поколений, рождённых в восьмидесятые, девяностые и нулевые. Дети, появившиеся на свет после 2010 года, к играм заметно холоднее — у них свои экраны и свои развлечения. А вот те, кто вырос вместе с приставками и «танками», часто уже не играют в игры — игры играют в них.
Я много раз видел одну и ту же траекторию. Человек бросает учёбу — не потому что не способен, а потому что дискорд важнее пары. Отказывается от внятной карьеры — не ради другой мечты, а ради сохранения времени на катки. Женится — и превращается в танкиста виртуального мира: жена ночует не дома, и это его устраивает, никто не мешает. Дети растут сами. Обычно такие мужчины не блещут финансово: деньги, которые могли бы пойти в развитие семьи, уходят в системный блок, видеокарту, приставку и дорогой телевизор. Круг замкнулся: время — в игру, деньги — в железо для игры.
Теперь посчитаем масштаб.
По оценкам социологов, речь идёт о двух-трёх миллионах зависимых — в основном мужчин 25–40 лет. Формально многие из них работают, но реализуют лишь половину, а то и треть своих способностей. Попробуем перевести это в деньги — потому что для страны «человек работает не в полную силу» — это не метафора, а конкретная дыра в бюджете.
Возьмём консервативную оценку: 2,5 миллиона человек с потенциальной зарплатой около 75 тысяч рублей в месяц — это медианный ориентир для мужчин трудоспособного возраста, а не завышенная средняя по стране, которую тянут вверх топ-доходы. Человек, работающий «вполсилы», недополучает от 50 до 67% дохода. С каждого недополученного рубля государство не видит тринадцать копеек НДФЛ, около тридцати копеек страховых взносов и ещё примерно одиннадцать — НДС с тех покупок, которые человек мог бы себе позволить, но не может.
Расчёт ежегодных потерь бюджета (консервативная оценка)

Сведём: по нижней границе — два миллиона зависимых, работающих на половину потенциала, — бюджет ежегодно недополучает порядка полутриллиона рублей. По верхней — три миллиона на трети потенциала — речь уже о триллионе в год. Для сравнения: это сопоставимо с расходами федерального бюджета на всю высшую школу. Каждый год. И это только налоги, не считая социальных издержек — разваленных семей, брошенных детей, ранних пенсий по инвалидности.
Теперь спросим: а что государство получает взамен? Отрезвляющая правда в том, что совсем немного. Весь российский игровой рынок — около 180 миллиардов рублей в год, но больше трети этой суммы — серые платежи за рубеж: оплата иностранными картами, серый импорт. С этого в бюджет не падает ни копейки. НДС с легальных продаж — примерно 24 миллиарда. В индустрии занято около двенадцати тысяч человек — против двух-трёх миллионов зависимых, соотношение один к двухстам. Налог на прибыль студии платят по льготной ИТ-ставке в пять процентов — счёт идёт на сотни миллионов, а не на миллиарды.
Итого вся индустрия приносит казне порядка тридцати миллиардов в год. Потери от недоигравшихся людей в пятнадцать–двадцать раз превышают доходы от индустрии, которой эти люди годами «сорились». Если честно посмотреть на баланс, то Россия субсидирует чужую индустрию собственными налогами: мы теряем полтриллиона, а кто-то в другой стране получает рынок на 180 миллиардов, из которых шестьдесят к нам вообще не заходят легально.
Справедливости ради — и это важно проговорить — игровая индустрия сыграла огромную роль в технической истории. Бурное развитие вычислительной техники в семидесятых–девяностых было бы фактически неосуществимо без игорного рынка: именно геймеры оплатили процессоры, видеокарты, ускорение мощностей и, в конечном счёте, инфраструктуру для искусственного интеллекта. Компьютеры были уделом узких групп специалистов — а игры превратили их в массовый продукт. Вложения в игровое железо в сумме раз за разом превышали бюджеты космических программ государств.
Но вот в чём горькая ирония: Россия в этой гонке не участвовала. Развитие прошло в странах Восточной Азии и США, частично задело Европу. Мы получили от игровых технологий не заводы и не экспортную выручку — мы получили только издержки. Мы кормим чужую индустрию собственным временем и собственными деньгами — и получаем взамен лишь эскапизм.
При этом деньги уходят уже не только на железо. Рынок перешёл и переходит на подписки и внутриигровые покупки. Человек тратит время, деньги на технику и скоростной интернет — а сверху ещё и раскошеливается на непонятную хрень, которая через год обнуляется вместе с закрытием сервера. Это уже не хобби, это машина по перекачиванию капитала из карманов граждан в карманы зарубежных корпораций — при том, что треть этих платежей идёт мимо российской казны.
Отдельно стоит сказать о тёмной стороне. Подростки, а иногда и взрослые мужики, идущие на преступления против своих близких ради игр, — редкие, но показательные случаи: они показывают, куда ведёт дорога, когда игра перестаёт быть развлечением и становится смыслом жизни.Я не призываю к мгновенному запрету. Шахматы и шашки существуют в цифровом виде, есть тренажёры и образовательные игры — и это хорошо. Компьютер как инструмент — великая вещь. Но увлечение стрелялками мужчины под сорок, который не отходит от компьютера, чтобы поесть, — это уже диагноз не человеку, а обществу, которое нормализовало такое существование. Зависимость от компьютерных игр нужно постепенно сокращать — осознанно, шаг за шагом, как сокращают любую вредную привычку, вросшую в экономику. Не потому что игры «злые», а потому что теперь это видно в цифрах: цена, которую они берут с людей и со страны, в двадцать раз превышает то, что они дают.
А вот приятель татарин до сих пор играет, проиграл семью, жена ушла.
Тотько он не бедный, деньги есть.