Уйти нельзя остаться — точку поставьте сами

В 1922 году на границе стояли два человека. Обоим было немногим за тридцать. Оба вышли из крестьянских семей, оба дружили с юности, оба стали секретарями Керенского, оба были эсерами, оба пережили тюрьму при большевиках. Дальше их пути разошлись — и эта развилка стоит того, чтобы к ней вернуться.

Питирим Сорокин 23 сентября 1922 года сел на поезд Москва — Рига и навсегда покинул Россию. Николай Кондратьев остался — потому что верил, что сможет принести пользу стране изнутри, потому что был увлечён работой над Конъюнктурным институтом, потому что не уехал, пока была такая возможность.

Через два года, в 1924-м, когда Кондратьев приехал в США в научную командировку, Сорокин, к тому времени уже профессор, предложил другу остаться и возглавить университетскую кафедру. Кондратьев отказался. Он был увлечён открывшимися перед ним возможностями работы в России.

Мы знаем, чем это закончилось. Кондратьева пытали по личному указанию Сталина. Восемь лет заключения. Расстрел в 1938 году. Сорокин — один из самых влиятельных социологов XX века, автор системы социологии, признанной классикой, человек, доживший до 1968 года и написавший письмо президенту Кеннеди с призывом к разрядке.

Разница между этими судьбами — не разница в таланте. Кондратьев был не менее, а по мнению многих современников — более одарён, чем Сорокин: его теория длинных волн (циклов Кондратьева) обогнала своё время и была признана на Западе тогда, когда на родине его имя стало синонимом вредительства. Разница — исключительно в одном решении. Уехать или остаться.

Похожая развилка прошла через историю советской авиации — и там линия раздела видна ещё резче.

Игорь Сикорский уехал из России в 1918 году, задолго до того, как эмиграция стала смертельно рискованной. В Америке он не повторял чужое — он изобрёл вертолёт классической одновинтовой схемы, тот самый, по которому до сих пор строится большинство вертолётов в мире. Александр Прокофьев-Северский и Александр Картвели, оба эмигранты первой волны, основали фирму, которая под именем Republic создала P-47 Thunderbolt — один из главных истребителей союзников во Второй мировой войне. Все трое строили своё, не оглядываясь через плечо.

А в это время в СССР Николай Поликарпов и Дмитрий Григорович сидели в тюрьме — оба по делу конца 1920-х годов о «вредительстве» в авиапромышленности, оба работали в закрытом тюремном конструкторском бюро, в так называемой «шарашке».
Андрей Туполев прошёл через ту же систему в 1937 году и работал в тюремном ЦКБ-29 до 1941-го.
Сергей Королёв — будущий отец советской космонавтики — был арестован в 1938-м, прошёл через колымский лагерь, затем через ту же туполевскую шарашку, прежде чем стать конструктором ракет.

Здесь стоит быть честным: трагедия этих людей не в том, что им якобы не хватало таланта и они были обречены копировать чужое. 
Настоящая трагедия в другом — в том, что государство сажало под замок собственных лучших конструкторов и заставляло их работать под конвоем, вместо того чтобы дать им строить свободно. (Копирование чужих разработок — например, знаменитый Ту-4, точная копия американского B-29 — тоже было в советской авиации, но это отдельная и уже послевоенная история, к личной вине заключённых конструкторов прямого отношения не имеющая.)

Я далёк от того, чтобы делать из этого простой вывод «на Западе всегда лучше».
Эмиграция — это тоже кризис: потеря дома, языка, статуса, привычного круга, часто — многолетняя бедность и непризнание на новом месте. Северский обанкротился, прежде чем добился успеха. Сикорский несколько лет перебивался случайными заработками, прежде чем нашёл инвесторов для своей вертолётной идеи. Лёгких путей тут нет ни у кого.

Но есть разница между кризисом, из которого можно выбраться, и системой, которая ставит целью тебя не выпустить.
Кризис эмигранта — это трудность. Тюрьма и расстрел — это конец. И когда встаёт этот выбор, сравнивать нужно не «удобно» с «неудобно», а свободу — пусть даже трудную, чужую, начинающуюся с нуля, — с несвободой, которая гарантированно ничем хорошим не кончается.

Питирим Сорокин выбрал первое и умер профессором Гарварда в собственной постели.
Николай Кондратьев выбрал второе — из лучших побуждений, из веры в свою страну и в собственную нужность ей — и был расстрелян в Суздальском политизоляторе.

Каждый ставит точку сам. Я лишь предлагаю вам ставить её, зная обе истории целиком.