Грубое пробуждение

9 марта на сайте инвестиционного фонда Carlyle Group  (447 млрд $ под управлением, в штате сотрудников побывали 2 президента, госсекретарь, министр обороны, замдиректора ЦРУ США и премьер-министр Великобритании) выложен доклад «Грубое пробуждение» (англ. «A crude awakening») о реальных последствиях перекрытия Ормузского пролива, которые на сегодняшний день игнорируются мировыми рынками. Например, какую угрозу дефицит нефти может создать развитию сектора Искусственного интеллекта? По прошествии двух недель тема актуальности не потеряла, а некоторые прогнозы уже находят отражение в реальности.

За наводку на материал благодарю уважаемого господина Кримсон Альтера, приложившего его к аналитической сводке от 18 марта.

Я сделал перевод отчета, снабдил ссылками сложные и неочевидные термины. Для понимания статьи будет достаточно прочитать введение и выводы (как и в любой хорошей аналитике), но в самом тексте – масса подробностей, проливающих свет на тенденции мировой экономики, энергетического сектора, исторические параллели и будущее крупнейших секторов экономики. Наиболее важные по моему мнению мысли в тексте выделил жирным шрифтом.

Ссылка на оригинал

Данный материал является переводом и не является инвестиционной рекомендацией.

ФИЗИЧЕСКОЕ ПЕРЕКРЫТИЕ ПРОЛИВА НЕ ИМЕЕТ ПРЕЦЕДЕНТОВ. На Polymarket вероятность того, что Ормузский пролив по-прежнему будет закрыт 31 марта, составляет 85%. Тридцать один день при объёме поставок в 18,5 млн баррелей в сутки (б/с) означает 575 млн баррелей дефицита – это в 1,4 раза превышает весь объём Стратегического нефтяного резерва США. Но это не просто нефтяной кризис. Через пролив транспортируются газ, удобрения и металлы. Система просто не способна справиться с подобным сбоем. Либо Polymarket ошибается, либо финансовые рынки чрезмерно оптимистичны. По нашему мнению, политические меры вряд ли смогут остановить рост цен на нефть, пока Ормузский пролив остается заблокированным.

НОВЫЙ МИР ТРЕБУЕТ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ БЕЗОПАСНОСТИ. МЫ ДАЖЕ НЕ БЛИЗКО К ЭТОМУ. Потребности в области энергетики выстроены в следующем порядке: безопасность, доступность и устойчивость. Энергетический переход зародился в результате эмбарго 1973 года, а не из-за экологической повестки. Более пятидесяти лет спустя мир находится в середине перехода: старая углеводородная система демонтируется до того, как новая сможет взять на себя нагрузку. Это усиливает уязвимость, и в то же время, растущая энергетическая незащищенность ведет к тому же, к чему и всегда – вызывает накопительство, которое только усиливает невозможность замены энергоресурсов.

НЕФТЬ – ЭТО ОСНОВА МАКРОЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ. Пятьдесят лет повышения эффективности сделали нефть дешевле в расчете на единицу ВВП, но при этом еще более незаменимой функционально. Для оставшихся баррелей не существует замены: сырье для нефтехимической промышленности, авиационное топливо, поддержание баланса в энергосистеме, удобрения. Если их убрать, это не приведет к сокращению спроса – это приведет к остановке производства. Мы считаем, что сегодня мир более уязвим к нефтяному шоку, чем в 1973 году, а не менее.

ПРЕМИЯ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ – ЭТО ПРЕМИЯ ЗА НАКОПЛЕНИЕ. В 1979 году физический дефицит в 4-5% вызвал превентивное накопление запасов, что удвоило фактическое воздействие на спрос. Та же динамика сейчас действует в гораздо большем масштабе. Китай приостановил экспорт нефтепродуктов. Все крупные импортеры одновременно стремятся обеспечить себя поставками. По нашим оценкам, в ближайшие 3-6 месяцев превентивный спрос может составить 2-3 млн баррелей в сутки. Физическое нарушение поставок – это триггер; поведенческая реакция – это мультипликатор.

КРЕДИТНЫЙ КАНАЛ СМЕНИЛ НАПРАВЛЕНИЕ РАБОТЫ. В 1970-х годах излишки ОПЕК реинвестировались через западные банки, способствуя расширению мирового кредита – процесс, механизм которого напоминал количественное ослабление. Сегодня механизм работает в обратном направлении. Страны Ближнего Востока и Северной Африки (англ. MENA) инвестируют средства во внутренний контур и отказываются от доллара. Федеральный долг составляет 120% ВВП по сравнению с 32% в 1974 году. Индексированные по инфляции трансфертные платежи автоматически увеличивают дефицит. Государственные заимствования вытесняют кредитование частного сектора гораздо более агрессивно, чем пятьдесят лет назад.

РАССМОТРИМ СЫРЬЕВЫЕ ТОВАРЫ И АКТИВЫ ТИПА HALO [здесь и далее – прим. пер. HEAVY ASSET LOW OBSOLESCENCE – тяжелые активы с низким уровнем устаревания] Каждый переломный геополитический момент последних пятидесяти лет вызвал смену тенденции: от компаний с «легкими активами» к компаниям с «тяжелыми активами». Доля энергетики в S&P 500 сократилась до 3%, в то время как доля технологий выросла до 53%. В 1970-х годах доля энергетики в 25% обеспечивала естественное хеджирование портфеля. При доле в 3% этот хедж исчез. Рынок оценивает энергетику как падающий сектор, а технологии – как источник постоянного роста. Ормуз одновременно проверяет оба этих предположения. Компании HALO имеют все возможности, чтобы пережить бурю как ожидаемой, так и неожиданной инфляции.

Резкое пробуждение

Премия за энергетическую безопасность укрепилась, и цены на нефть сейчас выше 90 $/б. Но настоящий кризис развивается далеко от Ормузского пролива, по мере того как рынки осознают, что нефть – это основа макроэкономической системы.

По нашей оценке, недавние события в Ормузском проливе являются переломными для мировых энергетических рынков. Хотя исход событий остается неопределенным, мы считаем, что текущая обстановка требует пересмотра энергетической безопасности, цен на сырьевые товары и состава портфелей.

Вторичные эффекты уже дают о себе знать. Китай приостановил экспорт нефтепродуктов и ускоряет наполнение стратегических запасов. Россия сократила поставки сжиженного природного газа (СПГ) на Запад. Индия обсуждает вопрос о том, следует ли ей присоединиться к платежной системе CIPS, чтобы сохранить доступ к санкционной нефти. На всем сырьевом рынке наблюдается одинаковая картина: сначала накопление запасов, потом торговля. Это самый крупный одномоментный шок для глобальных цепочек поставок сырьевых товаров за всю историю – не из-за количества потерянных баррелей, а потому, что все крупные страны-импортеры одновременно пытаются обеспечить поставки на собственные рынки, усиливая физические сбои всплеском спроса, вызванным политическими мерами.

Первостепенное физическое закрытие [пролива] беспрецедентно. По оценкам Polymarket, вероятность того, что пролив останется закрытым 31 марта, составляет 85%. Тридцать один день при 18,5 млн б/с – это 575 млн баррелей остановленных потоков нефти – в 1,4 раза больше, чем весь Стратегический нефтяной резерв США, максимальный объем отбора из которого составляет 4,4 млн баррелей в сутки, что едва покрывает пятую часть недостающего объема. Но это не просто нефтяной кризис. По тому же проливу ежемесячно проходит примерно 9 млрд куб. м СПГ – 20% мирового объема торговли – плюс 3,5 млн тонн удобрений, четверть мирового объема торгуемого азота, и более 200 000 тонн алюминия. По нашему мнению, система не выдержит таких перебоев. Либо Polymarket ошибается, либо финансовые рынки – включая цену на нефть – чрезмерно оптимистичны в отношении продолжительности и серьезности разворачивающихся событий.

По нашей оценке, никакие политические меры, включая скоординированное высвобождение запасов из Стратегического нефтяного резерва (SPR), не смогут остановить рост цен на нефть, пока Ормузский пролив остается заблокированным. Накопление запасов, вероятно, поглотит те баррели, что остались от «нефтяного переизбытка». Физический дефицит в Азии уже привел к тому, что цена на авиационное топливо в Сингапуре достигла 231 $/б. Даже если пролив откроется завтра, на восстановление нормальных потоков уйдут месяцы – поврежденная инфраструктура, рассеянные флоты, переоценка страховых ставок и пересмотр контрактов не восстановятся по щелчку. Если пролив будет заминирован, перебои могут продлиться два-три месяца. Время имеет решающее значение.

Подсчет потерянных баррелей и метрических тонн – так же, как и подсчет ракет – не передает фактического ущерба. В большинстве комментариев по рынку подчеркивается, что мир сегодня менее зависим от нефти, чем в 1970-х годах. Это верно, но это исключительно ложная интерпретация данных. Доля нефти в мировой экономике неуклонно снижается на протяжении пятидесяти лет. Это снижение сделало нефть менее дорогой в пересчете на единицу ВВП, но более незаменимой функционально – нефть является основой макроэкономической системы.

НИЗКАЯ ДОЛЯ В РАСХОДАХ, НЕЗАМЕНИМОСТЬ В ФУНКЦИОНИРОВАНИИ. Энергетический переход зародился в результате первого арабского нефтяного эмбарго (рисунки 1-2). Экология никогда не была причиной – речь шла о создании надежной энергетической базы в духе Маслоу. Широкое внедрение атомной энергетики и зарождение современной индустрии возобновляемых источников энергии были мерами безопасности, а не защиты природы.

«Новый порядок джоулей» заключается в том, чтобы составить правильную иерархию энергетических потребностей: безопасность, доступность и устойчивость. Как и в концепции Маслоу, последовательность имеет значение – нельзя добиться удовлетворения высших потребностей, пока не обеспечена основа. На практике это означает большую электрификацию, большую локализацию и большую диверсификацию производства энергии. Но мир еще не дошел до этого. А пока растущая энергетическая нестабильность в энергетике ведет к тому же, к чему и всегда – к накоплению запасов, что усугубляет невозможность замещения [источников электроэнергии и тепла].

  Китай прекрасно это понимает: его гонка за доминирование в аккумуляторах, солнечной и атомной энергетике – это не климатическая политика, а создание внутренней энергетической базы, которая будет иметь решающее значение в гонке за ИИ, где каждый дополнительный джоуль вычислительной мощности должен быть надежным, доступным и дешевым. Мир находится в середине переходного периода к тому, что мы назвали «Новым джоулевым порядком», но до создания стабильной основы ещё далеко. Именно потому, что мы находимся в середине переходного периода – потому что мы отказались от нефти везде, где это было возможно, – оставшиеся области применения углеводородов – это как раз те, которые заменить невозможно.

Из нефти и газа производят нефтехимические продукты, которые становятся пластиком, частью всего, что мы покупаем. Они поднимают в воздух почти все самолеты. Они приводят в движение большинство автомобилей. Они обеспечивают балансирующую мощность, которая поддерживает электросети, все больше питающиеся от возобновляемых источников энергии.Дело не только в джоулях [тепла], содержащихся в природном газе – дело в том, что эти джоули поддерживают сеть, когда не светит солнце и не дует ветер. Дело не только в джоулях, содержащихся в углеводородах – дело в том, что они превращаются в пластик, который нас окружает, и в удобрения, которые нас кормят. Возможно, мир движется к «Новому порядку джоулей». Проблема в том, что он еще не наступил.

СЕГОДНЯ УЯЗВИМОСТЬ ОТ НЕФТИ ВЫШЕ, А НЕ НИЖЕ. В 1973 году американская экономика потребляла 0,6 барреля нефти на 1000$ ВВП. Сегодня Европа потребляет 0,2 барреля – треть от того уровня. Это тот рост эффективности, о котором все говорят. Пятьдесят лет экономии позволили извлечь все легкодоступные резервы. В 1973 году можно было ездить на поезде, убавлять термостат [ориг. Fifty years of conservation have captured the easy margins. In 1973, you could take the train, turn down the thermostat – меня не хватило на эти предложения]. Эти замены уже произошли и были доведены до предела в 2022 году. Оставшиеся баррели – это те, для которых не существует замены: сырье для нефтехимии, авиационное и корабельное топливо, удобрения. Уберите их, и вы получите не «падение спроса» – вы получите остановку производства.

Это логика редкоземельных элементов в макро масштабе. Когда Китай ограничил экспорт редкоземельных элементов, угроза заключалась не в стоимости неодима, а в том, что без него определенные продукты нельзя произвести ни за какую цену. Нефть и газ сейчас занимают ту же структурную позицию в гораздо более широкой сфере экономики. Они находятся в бутылочных горлышках нефтехимии, авиации, судоходства, и производства удобрений, которые невозможно обойти. Последствием для цен является не постепенный рост, а резкие, волатильные скачки, которые, мы убеждены, будут структурно выше среднего, потому что рынок должен компенсировать как физическую нехватку, так и премию за незаменимость.

И этот шок категорически отличается от моделей. Каждая макроэкономическая модель ценовых шоков на нефть – от Гамильтона до Бланшара-Гали – исходит из того, что ресурс остается доступным по более высокой цене. Сбои 1970-х годов лишали мир 5–9% мирового предложения на недели или месяцы. Нынешний сбой лишает мир более 20% мирового потребления нефти и одновременно блокирует поставки газа, удобрений, нефтехимической продукции и промышленных металлов по тому же маршруту. Не существует цены, по которой можно было бы купить баррель сырой нефти, физически заблокированной за закрытым проливом. Модели оценивают дефицит. Они не могут оценить отсутствие.

СОБЫТИЯ ТОЛЬКО ПРИБЛИЖАЮТ ПИК ДОБЫЧИ НЕФТИ Послевоенный мировой порядок был построен на простой сделке: Соединенные Штаты охраняют морские пути и обеспечивают архитектуру безопасности, которая сделала возможной глобальную торговлю. Нефть была в центре этой сделки. Как мы писали в «Новом военном плане», когда закончилась холодная война, рынки пережили бурный рост, торговля глобализировалась, а цепочки поставок протянулись по всему миру – зачастую с участием бывших противников. Самый стратегически важный товар в мире был вплетен в эту архитектуру, возимый через спорные проливы на основе предположения, что морские пути всегда будут открыты, а гегемон всегда будет гарантировать проход.

Это предположение сейчас подвергается испытанию. По мере того, как Соединенные Штаты отступают, торговые маршруты подвергаются нападениям, цепочки поставок превращаются в оружие, а завоевательные войны становятся все ближе к нам. То, как правительства тратят свои деньги, является проявлением страха, жадности и сострадания – и Америка больше не рассматривает гегемонию как средство обеспечения безопасности или прибыли. Мир пропускал 21 миллион баррелей в день через пролив шириной 21 милю и предполагал, что кто-то всегда будет гарантировать безопасный проход. Сейчас никто этого не гарантирует.

ПРЕМИЯ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ – ЭТО ПРЕМИЯ ЗА НАКОПЛЕНИЕ. Когда мир чувствует себя в опасности, он копит запасы. Иранская революция 1979 года подтвердила эту закономерность. Физический дефицит составил 1,5-2 млн б/с за вычетом добычи Саудовской Аравии, что составляло примерно 4-5% мирового предложения. Однако накопление запасов из предосторожности удвоило фактическое воздействие на спрос до 3-4 млн б/с на пике паники (Kilian, 2009). Цены выросли с 13 $/б в середине 1979 года до 34 $/б к середине 1980 года – реакция, совершенно несоразмерная физическим потерям.

Чжоу (2020), опираясь на работы Килиана и Мерфи (2014), оценивает, что спрос на предупредительное накопление запасов повысил реальную цену нефти как минимум на 20% в период с мая по декабрь 1979 года – после того, как добыча в Иране уже восстановилась. Обращаясь к краткосрочному скачку спроса от -0,1 до 63 млн баррелей в сутки, примерно 1-1,5 млн б/с на рынке 1979 года были вызваны спросом на накопление запасов. Если пересчитать на сегодняшний рынок объемом 103 млн б/с, сопоставимая реакция составила бы 2-3 млн б/с. Можно было бы утверждать, что реакция будет еще масштабнее: в «Новом джоулевом порядке» геополитическая напряженность вокруг поставок нефти структурно выше, а у США больше нет таких стимулов защищать мировую торговлю нефтью, как раньше.

Премия за безопасность связана не с физическими баррелями, а с предупредительным спросом, который активируется, когда участники не могут хеджировать геополитический риск. Различие между «реальным» и «поведенческим» дефицитом является ложным. Премия за безопасность – это премия за накопление запасов.

Сегодня поведенческая реакция усугубляет физические сбои в более широком масштабе. Накопление запасов не является иррациональным – это рациональное действие любого участника рынка, сталкивающегося с неопределенностью в отношении продолжительности поставок. Китай создает запасы, потому что обеспечение поставок любой ценой является правильной стратегией, когда альтернативой является остановка промышленности. Физический дефицит является триггером; поведенческая реакция, обусловленная соображениями безопасности – это мультипликатор.

Ормуз усиливает все это, потому что он – не просто узкое место для нефти, а узкое место для всего рынка сырьевых товаров. Нефть, газ, нефтепродукты, удобрения, промышленные металлы и нефтехимическая продукция – все это проходит через один и тот же пролив.

QatarEnergy объявила форс-мажор в отношении СПГ. Иранские мощности по производству аммиака остановлены. Цены на карбамид взлетели до 130 долларов за тонну. Каскадные последствия носят физический характер: нефть питает газ, газ питает аммиак, аммиак питает карбамид, нафта питает установки крекинга, установки крекинга питают полимеры. Закройте Ормузский пролив – и вы лишитесь азота, который выращивает продовольствие, алюминия, из которого строят самолеты, и газа, который обеспечивает освещение от Сеула до Штутгарта.

КРЕДИТНАЯ ТРАНСМИССИЯ РАБОТАЕТ В ОБРАТНОМ НАПРАВЛЕНИИ. В 1970-х годах нефтяные шоки привели к расширению глобального кредитования. Излишки ОПЕК реинвестировались через западные банки, что, по сути, являлось формой количественного смягчения по мере роста цен на нефть. В свою очередь, смягчение условий кредитования и снижение процентных ставок привело к возникновению петли отрицательной обратной связи, которая способствовала дальнейшему росту цен на нефть, поскольку доллары возвращались обратно в систему. Сегодня этот механизм работает в обратном направлении. [цена нефти растет > ближневосточные экономики получают сверхприбыль > средства инвестируются в трежерис США > в США дешевеют кредиты, привязанные к ставке 10-летних облигаций > экономика получает стимул к развитию] По мере того, как мир деглобализуется, отказывается от доллара, накапливает физические запасы сырьевых товаров и стремится к энергетической независимости, поток нефтедолларов на западные кредитные рынки сокращается, а не растет.

В то же время исходная ситуация в бюджетной сфере [США] несравнимо хуже. Федеральный долг составляет 120% ВВП против 32% в 1974 году. Трансфертные платежи превышают 9% ВВП и индексируются по инфляции – каждый процентный пункт роста ИПЦ автоматически увеличивает дефицит, вынуждая к дополнительному выпуску казначейских облигаций именно тогда, когда рынок требует более высокой доходности. Государственные заимствования вытесняют создание кредитов в частном секторе гораздо агрессивнее, чем пятьдесят лет назад. Удар по доходам может быть меньше, чем в 1970-х годах. Кредитный шок, вероятно, будет больше.

УСКОРЯЕТСЯ РОТАЦИЯ АКТИВОВ В СТОРОНУ СТАРОЙ ЭКОНОМИКИ. Незавершенный переход к «Новому джоулевому порядку» отражается не только в реальной экономике. Он находит свое отражение и в финансовой архитектуре. Доля энергетики сократилась до 3% от капитализации фондового рынка США, в то время как доля технологий и услуг выросла до 53%. Занизив значимость энергетики и сконцентрировав богатство в секторах, уязвимых к недостатку энергии, рынок, как ни парадоксально, увеличил уязвимость портфелей, даже несмотря на то, что США стали нетто-экспортером.

 В 1970-х годах акции энергетических компаний, составлявшие 25% от S&P500, обеспечивали естественное хеджирование портфеля – по мере роста цен на нефть росли и акции энергетических компаний, что частично защищало инвесторов с диверсифицированными портфелями. При доле в 3% эта внутренняя компенсация практически исчезла. Рынок оценил энергетику как убывающий актив, а технологии как источник постоянного роста. Ормуз одновременно проверяет оба этих предположения.

Каждый геополитический переломный момент последних пятидесяти лет – конец холодной войны, 11 сентября, мировой финансовый кризис, события на Украине – вызывал перераспределение капитала между секторами с тяжелыми и легкими видами активов. Как мы показали в статье «Новый военный план», эти циклы перераспределения следуют за динамикой доллара и происходят на фоне структурных макроэкономических сдвигов (рисунки 3-4). Как мы утверждали в статье «Старая экономика мстит», нынешняя ротация обратно к физическим активам – это не трейд, а смена режима.

ПОИСК НОВОГО РАВНОВЕСИЯ В НОВОМ ДЖОУЛЕВОМ ПОРЯДКЕ. Когда пыль осядет и корабли выйдут в море, цены, вероятно, вернутся на прежние уровни – сегодня у нас рыночные цены на энергию, а не директивные цены 1970-х годов. Но премия за безопасность означает, что она [цена] может не вернуться к status quo ante bellum. Возможно, это не будет столь масштабная переоценка, как в 1970-х, но мы полагаем, что этого будет достаточно, чтобы перенаправить потребительские расходы с ИИ на бензин и электроэнергию, а также повлиять на экономику вычислений. Снижение спроса и более высокие затраты на технологии при 36-кратном мультипликаторе по сравнению с энергетикой, где этот показатель в два раза ниже, указывают на схождение оценок.

 Суперцикл сырьевых товаров характеризуется скачками цен и волатильностью с более высокими максимумами и минимумами. Мы не хотим строить догадки о том, насколько высоко цены поднимутся на этот раз – этого никто не знает. Что мы можем сделать, так это повторить нашу точку зрения: компании старой экономики и компании с большим объемом активов, или HALO, находятся в выгодном положении, чтобы пережить бурю ожидаемой и неожиданной инфляции.

СЛЕДИТЕ ЗА ПОЛИТИКОЙ США. Энергетическое доминирование США может обеспечить стабильность поставок, но не защитить от ценовых колебаний без запретов на экспорт или ценового регулирования. При цене нефти в 130 долларов внутренние производители получают примерно 400 млрд долларов дополнительного дохода. За вычетом 450 млрд долларов валовых затрат для потребителей, рост доходов составляет 60–90 млрд долларов, или 0,2–0,3% ВВП. Защита производства работает на уровне денежных потоков. Именно это моделируют оптимисты. Они смотрят не на ту точку давления.

Важно распределение. Победителями являются консолидированные балансы компаний в Пермском бассейне; проигравшими – 130 миллионов домохозяйств, которые платят больше за бензин. У потребителей больше голосов, чем у производителей. Именно поэтому рынки недооценивают масштаб сбоев – они полагают, что Америка быстро решит эту проблему, чтобы не прибегать к политическим мерам.

«НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ» – НОВАЯ НОРМА. Даже если дипломатическое решение материализуется в течение недель, сроки физического восстановления исчисляются месяцами. Поврежденную инфраструктуру на острове Харг и в Рас-Тануре невозможно восстановить под обстрелом. Флоты рассеялись по безопасным гаваням. Страховые премии за военные риски, вероятно, останутся высокими еще долго после того, как будет выпущена последняя ракета.

Поведенческая реакция – накопление запасов, пересмотр контрактов, гонка за альтернативными поставщиками – навсегда изменит цены в цепочке поставок. Переход от принципа «точно в срок» к принципу «на всякий случай» после 2022 года должен был быть временным. Но это не так. Данные сбои, вероятно, могут необратимо усилить эту тенденцию. Каждый товар, который должен пройти через пролив, вероятно, будет иметь премию за безопасность. Мир движется к «Новому джоулевому порядку» – к электрификации, локализации и диверсификации. Но переход еще не завершен. И пока он не завершится, старые уязвимости остаются, и мы полагаем, что надбавка за безопасность будет заложена в цену каждого барреля, каждой молекулы и каждого джоуля, которые должны пройти через спорный проход.

Об авторах аналитики

Джефф Карри – главный стратег по энергетическим рынкам Carlyle. Г-н Карри специализируется на анализе тенденций на сырьевых рынках и оценке новых инвестиционных возможностей на энергетических рынках, а также в цепочке поставок сырья, играющей ключевую роль в энергетическом переходе.

Г-н Карри является бывшим руководителем международного отдела исследований сырьевых рынков в Goldman Sachs, где он помогал развивать бизнес компании в сфере сырьевых рынков. За почти три десятилетия работы в компании он стал одним из ведущих стратегов сырьевого рынка на Уолл-стрит, известный тем, что консультировал клиентов во время «суперцикла» сырьевых рынков 2000-х годов, шока предложения сланцевой нефти 2010-х годов и, совсем недавно, двойного шока, вызванного пандемией и конфликтом между Россией и Украиной. Г-н Карри — выпускник Университета Пеппердайн, имеет степень магистра экономики и докторскую степень по экономике Чикагского университета.

Джеймс Гутман – стратег Carlyle. Г-н Гутман специализируется на анализе экономики энергетического рынка и рынков связанных с ним сырьевых товаров.

На протяжении почти трех десятилетий он отвечал за хеджирование сырьевых позиций Ford Motor Company, исследовал рынки металлов и сельскохозяйственной продукции в Goldman Sachs, а также управлял хедж-фондом. Г-н Гутман окончил Университет Тулейн и имеет степени магистра политологии и экономики, а также докторскую степень по политологии Мичиганского университета Мичиганского университета.

Мой телеграмм канал https://t.me/rukopisec