Богатство, капитал, инвестиции: что говорили философы от Конфуция до Фромма

О деньгах написаны тысячи книг. Биржевые гуру учат зарабатывать, коучи — приумножать, психологи — не бояться богатства. Но задолго до них о деньгах думали другие люди. Те, кто не гнался за прибылью, а искал истину. Философы не оставили инструкций «как стать миллионером». Зато они оставили нечто более ценное — понимание того, какое место деньги должны занимать в жизни человека. От Конфуция до Фромма — 2500 лет размышлений о главном. Предлагаю пройти этот путь вместе — от древности до наших дней.

Древность (Восточная традиция, VI–V вв. до н.э.)




Древний Китай подарил миру две великие философии — конфуцианство и даосизм. Их отношение к деньгам диаметрально противоположно. И оба по-своему правы.

 

Конфуций (551–479 до н.э.). Богатство и долг

 

 

«Люди желают богатства и знатности. Если не руководствоваться правильными принципами, их не получишь. Людям ненавистны бедность и низкий статус. Если не руководствоваться правильными принципами, от них не избавишься».

 

Китайский мудрец Конфуций, живший за пять веков до нашей эры, не был аскетом и не призывал к бегству от мира. Он учил порядку, этике и правильному устройству общества. В иерархии ценностей Конфуция деньги стояли на ступень ниже человеческого достоинства.

Конфуций вводит понятие «правильных принципов» (в китайской традиции — Дао, или Путь). Богатство допустимо, но только если оно достигнуто достойно. Бедность не позорна, но только если ты не совершаешь подлостей, чтобы из нее вырваться.

 В этой короткой фразе — снятие ложного противоречия между «духовным» и «материальным». Конфуций разрешает быть богатым. Но запрещает быть подлым.

Но в его учении есть и более жесткий тезис. Тот, который заставляет споткнуться каждого, кто пытается совместить этику с деньгами:

 

«Благородный муж знает только долг, низкий человек знает только выгоду».

 

Здесь важно не упрощать. Конфуций не делит людей на богатых (плохих) и бедных (хороших). Он делит их по внутреннему компасу. Благородный муж — это тот, для кого вопрос «как правильно?» всегда первичен. Низкий человек — тот, кто сначала спрашивает «что мне с этого будет?».

 Деньги в этой системе — лакмусовая бумажка. Если ради выгоды ты готов предать долг — ты в категории «низких», независимо от толщины кошелька. Если ты остаешься верен долгу в бедности — ты сохраняешь достоинство.

Но Конфуций мыслил шире, чем личная мораль. Он учил не только тому, как быть человеком, но и тому, как управлять государством. А там цена вопроса выше.

Если ты отвечаешь за других, твое отношение к деньгам перестает быть частным делом. Здесь вступает в силу другой принцип:

 

«Управляя царством… следует… соблюдать экономию в расходах и заботиться о людях».

 

Экономия здесь — не жадность, не скупость. Это ответственность перед теми, чьим трудом наполняется казна. Не транжирить общее. Не пускать на ветер то, что собрано с многих.

А забота о людях — не благотворительность и не раздача подачек. Это прямой долг того, кто стоит у власти. Управлять так, чтобы у людей было не отнято лишнего и чтобы было чем жить завтра.

Конфуций последователен: принципы благородного мужа работают на всех уровнях. На личном — долг выше выгоды. На государственном — экономия и забота выше роскоши и поборов.

Лао-цзы (VI–V вв. до н.э.). Мера дороже богатства

Конфуций учил правильно относиться к деньгам. Лао-цзы задает другой вопрос:а стоит ли вообще так много думать о деньгах?

Основатель даосизма не строит этических систем. Он напоминает о простых вещах, которые мы забываем в погоне за накоплением.

Вот его вопросы к каждому, кто занят зарабатыванием:

«Что ближе — слава или жизнь? Что дороже — жизнь или богатство? Что тяжелее пережить — приобретение или потерю? Кто много сберегает, тот понесёт большие потери. Кто знает меру — у того не будет неудач»

 

Лао-цзы не осуждает богатство. Он просто расставляет приоритеты.

Слава — это то, что думают о тебе другие. Жизнь — это то, что есть у тебя. Что на самом деле ближе?

Богатство можно потерять. Жизнь — тоже, но это потеря другого порядка. Стоит ли менять одно на другое?

Приобретение и потеря — естественные процессы. Но почему мы так боимся одного и так радуемся другому, хотя и то и другое неизбежно?

Главный тезис: «Кто много сберегает, тот понесет большие потери».

В этой фразе Лао-цзы вскрывает парадокс накопления: чем сильнее ты держишься за деньги, тем легче их упустить. Потому что жадность отключает чувство реальности. А реальность всегда возвращает долги.

Развивая эту тему, Лао-цзы приводит несколько образов:

«Не заполняй до краёв сосуд — он разольётся. Не затягивай слишком острое лезвие — оно скоро износится. Накопивший слишком много золота и нефрита не сможет его сберечь». 

 

Это не про жадность и не про страх. Это про устройство вещей. У всего есть предел, и предел этот наступает раньше, чем кажется.

Сосуд, наполненный до краев, прольется при первом толчке. Любой кризис, любая просадка рынка ударит первым делом по тому, у кого нет запаса прочности.

Лезвие, заточенное до идеальной остроты, ломается при первом же ударе. Максимальная доходность часто означает максимальную хрупкость. Инструмент, выжатый до предела, не живет долго.

Золото и нефрит — древние символы богатства. Но чем их больше, тем труднее их сохранить. Крупный капитал требует крупной защиты. Он привлекает внимание, порождает зависть, создает угрозы. Сберечь большое состояние труднее, чем малое.

Лао-цзы не против богатства. Он против крайностей. Против того, чтобы наливать до краев. Против того, чтобы точить до бритвенной остроты. Против того, чтобы собирать больше, чем способен удержать.

Античность (VI в. до н.э. — V в. н.э.). Рождение европейской мысли о деньгах


От восточной мудрости перемещаемся в античный мир. Здесь вопросы о деньгах ставят иначе — не как поиск гармонии с собой, а как поиск справедливости в обществе. Греческие полисы и римская империя столкнулись с богатством и бедностью в масштабах, которых не знал древний Китай. И философы искали ответы.

Платон (427–347 до н.э.): Богатство и бедность как болезни полиса

Лао-цзы думал о том, как отдельному человеку сохранить покой среди суеты. Платон думает о том, как устроить идеальное государство, в котором вообще не будет поводов для суеты.

И в этом идеальном государстве деньгам отведено строго определенное место. Потому что Платон видит в них угрозу.

 

«Богатство и бедность. Одно ведет к роскоши, лени, новшествам, другая кроме новшеств — к низостям и злодеяниям»

 

Для Платона богатство и бедность — не просто состояния кошелька. Это две болезни, которые разрушают государство изнутри.

Богатство порождает роскошь — когда человек перестает знать меру в потреблении. Лень — когда исчезает необходимость работать. Новшества — когда устоявшиеся порядки начинают менять ради прихоти или развлечения.

Бедность действует иначе. Она тоже толкает к новшествам, потому что бедному нечего терять и хочется перемен. Но главное — она ведет к низостям и злодеяниям. К тому, на что человек не пошел бы, будь у него достаточно.

Здоровое государство, по Платону, — это государство, где нет ни сверхбогатых, ни сверхбедных. Где каждый имеет достаточно, чтобы жить достойно, но не имеет столько, чтобы развратиться или возомнить себя выше законов.

Но Платон понимает: дело не только в распределении денег. Можно отнять у богатых, раздать бедным — и ничего не изменится. Потому что бедность бывает не только в кошельке, но и в голове.

 

Бедность заключается не в уменьшении имущества, а в увеличении ненасытности.

 

Это важнейшее уточнение. Платон смещает фокус с внешнего на внутреннее. Беден не тот, у кого мало. Беден тот, кому всегда мало.

Ненасытность — вот истинная бедность. Она не зависит от размера счета. Можно иметь миллионы и чувствовать себя нищим, потому что сосед заработал больше. Можно иметь достаточно и чувствовать себя обделенным, потому что кто-то купил яхту, а ты пока только машину.

И наоборот: можно иметь скромный достаток и не быть бедным, если нет постоянного голода по деньгам.

Платон не призывает к аскетизму. Он просто напоминает: деньги измеряются не цифрами, а отношением к ним. Пока ты ненасытен — ты беден, сколько бы ни лежало на счету.

Аристотель (384–322 до н.э.): Щедрость как золотая середина

Платон говорил о деньгах как об угрозе для государства.Аристотель, его ученик, смотрит на проблему иначе. Он не строит утопий. Он пытается понять природу вещей. И его главный тезис о деньгах звучит так:

 

«Деньги созданы для обмена, а не для размножения самих себя».

 

Для Аристотеля это принципиальный момент. Деньги появились как средство, чтобы люди могли обмениваться товарами. У тебя есть кожа, у меня зерно. Мне не нужна кожа, тебе не нужно зерно. Вводим деньги — и обмен становится возможным. В этом их функция. Это инструмент.

Но люди быстро научились использовать деньги иначе. Давать в долг под проценты. Пускать в оборот, чтобы они приносили новые деньги. Аристотель называет это«хрематистикой» — искусством наживы ради наживы. И для него это извращение.

 Почему? Потому что деньги по природе своей бесплодны. У коровы рождаются телята. У дерева — плоды. У дома не рождается новый дом. У денег не должно рождаться новых денег. Когда они начинают «размножаться» — это противоестественно, как если бы кусок железа вдруг начал расти.

Аристотель не говорит, что торговать нельзя. Торговля — это тот же обмен, просто с участием денег. Но когда деньги становятся не средством, а целью, когда их приумножение ради приумножения выходит на первый план — это болезнь.

Вопрос лишь в том, где проходит грань между здоровым отношением к деньгам и болезнью. Аристотель, как философ середины, ищет эту грань в привычной для себя системе координат — между двумя крайностями:

«Щедрость — середина между расточительностью и скупостью».

 

Для Аристотеля любая добродетель — это баланс. Не крайность, а ровно то, что посередине.

Расточительность — это когда деньги уходят быстрее, чем приходят. Когда нет чувства границы, нет удержания. Расточительному кажется, что он щедрый, но на самом деле он просто не умеет обращаться с тем, что имеет.

Скупость — противоположная крайность. Когда страх потерять перевешивает всё. Когда деньги копятся ради самого процесса, а траты воспринимаются как потеря, даже необходимые.

 Щедрость — ровно посередине. Это умение тратить, когда нужно, и умение не тратить, когда не нужно. Это свобода от обеих зависимостей: ни от шопоголизма, ни от жадности.

Щедрый человек не боится расстаться с деньгами ради дела или помощи. Но он и не сорит ими направо и налево. Он чувствует меру.

Сенека (4 до н.э. — 65 н.э.): Богатство через презрение

От Аристотеля с его поиском середины переносимся в Рим. Здесь другие масштабы, другие страсти и другое отношение к деньгам. Римская империя — это мир огромных состояний, невиданной роскоши и такой же невиданной нищеты.

В этом мире живет Сенека. Философ-стоик. Воспитатель императора Нерона. И один из богатейших людей своего времени.

Его главная формула денег звучит как вызов:

Кратчайший путь к богатству — презрение к богатству.

 

Парадокс, да? Как можно разбогатеть, презирая то, к чему стремишься?

Презрение к богатству — это не отказ от денег. Это внутренняя свобода по отношению к ним. Когда ты не привязан, не трясешься, не ставишь деньги в центр жизни.

Именно эта свобода и ведет к богатству. Почему?

Потому что тот, кто зависит от денег, принимает дурацкие решения. Он вкладывает от страха. Он держится за убыточные активы, потому что не может пережить потерю. Он экономит на том, на чем нельзя экономить. Он идет на сделки с совестью ради лишнего процента.

А тот, кто внутренне свободен, принимает решения холодно. Он не боится потерять — и потому не теряет голову. Он не гонится за каждой возможностью — и потому не попадает в ловушки.

Презрение к богатству в понимании Сенеки — это не нищета. Это независимость. Когда деньги есть, но они не владеют тобой.

Сам Сенека был блестящей иллюстрацией этого тезиса. Он владел огромными поместьями, давал деньги в рост, вел дела. Но при этом писал трактаты о том, как мало нужно человеку для счастья. И это не лицемерие. Это и есть тот самый парадокс: можно иметь много и не быть привязанным.


Но Сенека видел и другое. Он наблюдал за богачами Рима, у которых было всё, но не было покоя. Им всегда было мало. Им всегда было страшно потерять. Им всегда нужно было еще.

Про таких он сказал жестко и точно:

 

Они нуждаются, обладая богатством, — а это самый тяжёлый вид нищеты.

 

Нуждаться, имея деньги, — страшнее, чем просто быть бедным. Потому что бедный знает, чего ему не хватает. А богатый, который нуждается, — это человек с ненасытной утробой. Сколько ни положи, всё мало.

У такого человека деньги не решают проблем, а создают новые. Чем больше у него есть, тем больше ему нужно для счастья. Он никогда не насыщается. Он вечно в дефиците.

Сенека не призывает раздать деньги. Он призывает вылечить голову. Потому что дело не в количестве, а в отношении. Можно жить в роскоши и быть свободным. А можно жить в роскоши и быть нищим. Разница — внутри.

И здесь Сенека формулирует главный принцип, который объясняет, зачем вообще нужна эта внутренняя свобода:

 

«Тот более всех наслаждается богатством, кто меньше всех в богатствах нуждается».

 

Звучит парадоксально. Как можно наслаждаться тем, в чем не нуждаешься?

Но Сенека тоньше. Он не говорит, что богатство не нужно. Он говорит о том, что наслаждение деньгами приходит только тогда, когда ты от них не зависишь.

Попробуйте представить две ситуации.

Первый человек смертельно нуждается в деньгах. У него долги, кредиты, обязательства. Каждая копейка на счету. Если у него появляются деньги, он не наслаждается — он затыкает дыры. Это облегчение, а не радость.

 Второй человек к деньгам спокоен. У него есть подушка, он не боится завтрашнего дня. Появляются деньги — он может позволить себе то, что действительно хочет. Без судороги, без страха потратить лишнее.

 Кто из них больше насладится богатством? Очевидно, второй.

Чем меньше ты нуждаешься в деньгах, тем больше удовольствия они тебе приносят. Потому что ты тратишь их легко, а не затыкаешь ими дыры в тонущем корабле.

 

 

Средневековье (V–XV вв.). Деньги под взглядом вечности

Античность ушла вместе с Римом. Наступила новая эра — эра веры, где деньги рассматривали не как инструмент политики, а как испытание души.

Августин Блаженный (354–430): Сокровища в душе

Августин — фигура переходная. Он застал конец античного мира и заложил основы средневекового мышления. Образованный ритор, принявший христианство. Человек, который знает цену деньгам, но уже видит их иначе.

Вот как он говорит о богатых:

 

Вы ослеплены золотом, сверкающим в доме богатых; вы, конечно, видите, что они имеют, но вы не видите, чего им недостаёт.

 

Августин не отрицает, что у богатых есть деньги. Они есть, и их много. Это видно. Золото блестит, дом полон, жизнь на виду.

Вопрос в другом: чего им недостаёт?

У богатых может не быть покоя. Не быть безопасности. Не быть друзей, а не прихлебателей. Не быть уверенности в завтрашнем дне. Не быть любви. Не быть смысла. Не быть Бога.

Августин предлагает смотреть не на то, что у человека есть, а на то, чего у него нет. И часто выясняется, что у богатого недостаёт самого главного.

Это не морализаторство и не зависть. Это приглашение к другому способу видеть. Деньги ослепляют — и того, кто на них смотрит, и того, кто ими владеет. Первый думает: вот счастье. Второй думает: у меня всё есть. А правда может быть ровно противоположной.

И здесь Августин предлагает простой мысленный эксперимент. Представьте, что пришел враг. Неприятель захватывает город, грабит дома, забирает накопленное. У кого была радость?

 

«Если многие радовались, что имели богатства свои в таких местах, куда не случилось дойти неприятелю, то не тем ли вернее и беззаботнее могли радоваться они, кто имел сокровища в душе».

 

Августин рассуждает как человек, видевший падение Рима. Он знает, что богатство можно отнять. Золото — увезти. Земли — захватить. Дом — сжечь.

Те, у кого богатство было спрятано в надежном месте, куда враг не дошел, — радовались. Им повезло.

Но разве тот, у кого сокровище в душе, не в более выигрышном положении? Ему вообще не нужно прятаться. Его богатство при нем всегда. Никакой неприятель до него не доберется, потому что оно внутри.

Августин не призывает раздать деньги. Он просто напоминает о приоритетах. Есть богатство, которое можно потерять в любой момент. А есть богатство, которое всегда с тобой. И если ты вложился только в первое, твоя радость зависит от обстоятельств. Если вложился во второе — ты свободен от обстоятельств.

 

Фома Аквинский (1225–1274): Богатство не может быть целью

От Августина с его призывом смотреть внутрь себя переходим к Фоме Аквинскому. Тринадцатый век. Европа понемногу оживает, торговля растет, города богатеют. И старые ответы уже не работают — нужна система, которая объяснит, как относиться к деньгам в этом новом мире.

Фома такую систему создает. Он берет Аристотеля, накладывает на христианство и получает стройную картину мира, где у всего есть свое место.

Вот что он говорит о богатстве:

 

Невозможно, чтобы человеческое счастье состояло в богатстве… Естественное богатство служит для удовлетворения естественных потребностей, а искусственное — для обмена, но ни то, ни другое не есть конечная цель.

 

Фома разделяет богатство на два вида.

Естественное — то, что нужно для жизни. Еда, одежда, дом. То, без чего не выжить. Это богатство служит напрямую: голоден — поел, замерз — оделcя.

Искусственное — деньги. Они нужны не сами по себе, а для обмена. На них нельзя поесть (ну, если не считать редких случаев), ими не согреешься. Их ценность в том, что на них можно купить естественное богатство.

И вот важный момент: ни то ни другое не может быть конечной целью человека.

Почему? Потому что и то и другое — средства. Средства для жизни, средства для обмена. А счастье человека — в чем-то другом. В познании, в добродетели, в Боге — у Фомы длинный список.

Если ты сделал богатство своей целью, ты ошибся адресом. Ты начал поклоняться средству, забыв о цели. Это все равно что коллекционировать ложки вместо того, чтобы есть.

Но Фома идет дальше. Для него вопрос не только в том, как ты относишься к деньгам внутри себя, но и в том, что ты с ними делаешь вовне. Потому что христианство требует не просто правильных мыслей, но и правильных действий.

 

Человек не должен считать своё богатство своей собственностью, но обязан относиться к нему как к общему достоянию, чтобы распределять его среди нуждающихся.

 

Здесь важно не обмануться. Фома не отменяет частную собственность. Он не говорит, что всё общее и нужно раздать немедленно. Он говорит о другом: об отношении.

Считать богатство своей собственностью — значит думать: «Это моё, и я делаю с ним что хочу». Закрылся, запер, никого не пускаю.

Относиться как к общему достоянию — значит понимать: «Это доверено мне. Здесь есть и моя доля, но есть и доля тех, кому нужнее».

Фома вводит принцип: излишек принадлежит не тебе, а тем, у кого этого излишка нет. Не потому что ты плохой, а потому что так устроен мир. У одного есть больше, чем нужно для жизни, у другого — меньше. И тот, у кого больше, становится проводником, а не владельцем.

Распределять среди нуждающихся — не значит раздать всё нищим. Это значит видеть тех, кому хуже, и помогать по силам. Не от избытка, а от понимания, что деньги — не конечная точка.

Фома понимает: разговор об отношении к деньгам легко скатывается в морализаторство. Начинаются споры: богатство — это хорошо или плохо? Грех или добродетель?

Фома снимает этот спор одной фразой:

«Богатство не есть грех само по себе. Оно даёт власть, которая должна вызывать уважение. Если с ним делаются благие дела — оно заслуживает одобрения; если пороки — осуждения».

 

Для Фомы богатство нейтрально. Как нож. Ножом можно хлеб резать, а можно человека убить. Нож не становится от этого плохим или хорошим. Всё дело в руках.

То же самое с деньгами. Сами по себе они — не грех. Грех — то, что ради них делают и что с ними делают.

Более того, Фома добавляет важный нюанс: богатство дает власть. А власть должна вызывать уважение. Не потому что богатый молодец, а потому что у него есть ресурс, которым он может распорядиться. Власть — это ответственность, а не привилегия.

И дальше простой критерий: если с богатством делаются благие дела — оно заслуживает одобрения. Если пороки — осуждения. Не богатство само, а то, что с ним сделали.

Возрождение (XIV–XVI вв.). Человек и его капитал выходят на первый план



Средневековье уходит в прошлое. Наступает эпоха, где человек снова становится мерой всех вещей — включая деньги. Но мера эта часто оказывается циничной.

 

 

Никколо Макиавелли (1469–1527): Деньги как инструмент власти

 

От Фомы Аквинского с его четкими моральными ориентирами переносимся в Италию XV–XVI веков. Здесь другие правила. Здесь власть не ждут, её берут. Здесь вопрос не в том, что правильно, а в том, что работает.

Макиавелли — главный реалист этой эпохи. Он не учит добру. Он учит побеждать. И его советы о деньгах — часть общей стратегии выживания во власти.

Вот его общий принцип:

 

«Государь должен уважать слова, но следовать делу… Быть щедрым и жестоким, быть гуманным и порядочным… но лучше казаться, чем быть».

 

Для Макиавелли это не цинизм, а реальность. Люди судят по внешнему впечатлению. Они видят то, что у них перед глазами. Внутрь заглядывают редко.

В применении к деньгам этот принцип работает безотказно. 

Государь должен казаться щедрым. Потому что щедрость привлекает людей, создает репутацию, рождает лояльность. Если тебя считают щедрым, тебе проще управлять.

Но быть щедрым постоянно — разорительно. Если раздавать деньги направо и налево, казна опустеет. А пустая казна — это слабость, армия без жалованья, чиновники без корма.

Поэтому умный правитель умеет балансировать. Он щедр, когда это нужно и когда это видно. Он экономит, когда никто не смотрит. Он уважает слова — дает обещания, говорит правильные вещи. Но следует делу — делает то, что выгодно, а не то, что обещал.

Лучше казаться, чем быть — не призыв к лицемерию. Это призыв понимать природу человеческого восприятия. Люди верят глазам больше, чем реальности. Дай им то, во что они хотят верить, и они будут твоими.

Но здесь есть ловушка. Можно так увлечься игрой в щедрость, что она станет реальностью. Можно начать раздавать деньги направо и налево, потому что это нравится людям и создает репутацию. И тогда случится то, о чем предупреждает Макиавелли:

 

«Ничто не истощает государство так быстро, как чрезмерная щедрость».

 

Щедрость — оружие обоюдоострое. С одной стороны, она привлекает людей, создает лояльность, укрепляет власть. С другой — она пожирает ресурсы.

Если правитель слишком щедр, казна пустеет. А пустая казна — это конец. Без денег нечем платить армии. Без денег нечем кормить чиновников. Без денег нечем задабривать союзников. Государство, истощенное щедростью, рушится быстрее, чем государство, истощенное войной.

Поэтому Макиавелли советует быть щедрым с умом. Раздавать ровно столько, сколько нужно для поддержания репутации. Но не переходить грань, за которой щедрость начинает убивать того, кто дает.

Мишель де Монтень (1533–1592): Деньги как иллюзия контроля

От Макиавелли с его жёсткими рецептами власти переходим к Монтеню. Франция, XVI век. Эпоха религиозных войн, крушения иллюзий и горького опыта. Монтень — философ, который не учит жить, а честно рассказывает, как живёт сам. Без пафоса, без системы, без претензий на истину в последней инстанции.

Его главный метод — сомнение. Во всём. И в деньгах тоже.

Вот одна из его максим, которая стоила бы денег многим инвесторам:

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам ни казались.

 

Монтень знает, как устроен человек. Мы легко принимаем желаемое за действительное. Нам кажется, что сделка уже в кармане, что деньги вот-вот придут, что будущее предсказуемо.

Но будущее не предсказуемо никогда.

Монтень не призывает не строить планов. Он призывает не встраивать эти планы в своё душевное равновесие. Надеяться можно на что угодно. Полагаться — только на то, что уже есть.

Доходы, которые мы только надеемся получить, — это ещё не доходы. Это воздух. А воздухом нельзя заплатить за еду, нельзя покрыть долги, нельзя обеспечить семью.

Какими бы верными эти доходы ни казались, жизнь может развернуться иначе. Контрагент обманет. Рынок упадёт. Обстоятельства изменятся. И ты останешься с надеждой вместо денег.

Но есть и другая крайность. Когда деньги уже есть, некоторые начинают заниматься не делом, а ритуалом. Пересчитывают, перебирают, взвешивают. Им кажется, что это контроль. На самом деле это зависимость.

Монтень, с его трезвым взглядом на человеческую природу, описывает это безжалостно:

 

«Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность».

 

Монтень не против денег. Он против занятия деньгами как самоцели. Когда процесс пересчета становится важнее того, что эти деньги могут дать.

Перебирать, взвешивать, пересчитывать — это иллюзия обладания. Кажется, что ты контролируешь своё богатство. На самом деле богатство начинает контролировать тебя. Ты тратишь время и душу на то, что должно быть просто инструментом.

И главное — именно так, тихой сапой, вползает жадность. Не через крупные решения, не через сделки с совестью. А через маленькое удовольствие от процесса. Через привычку трогать деньги, смотреть на них, чувствовать их вес.

 Новое время (XVII–XIX вв.): Просвещение, рынок и капитал





XVII–XIX века — время, когда деньги наконец перестали стесняться. О них заговорили вслух, без оглядки на церковь и древних авторитетов. Родилась экономическая наука.

Адам Смит (1723–1790): Первый экономист о природе капитала

От Монтеня с его скептицизмом и вниманием к человеческим слабостям переносимся в Шотландию XVIII века. Здесь начинается другая эпоха — эпоха промышленной революции, бурного роста торговли и первых серьёзных попыток понять, как вообще устроена экономика.

Адам Смит — отец экономической науки. Он не морализирует, не призывает, не осуждает. Он наблюдает и описывает. И его наблюдения о деньгах до сих пор работают.

Вот одно из них:

Большой капитал, хотя бы с малой прибылью, увеличивается быстрее, чем малый с большой. Деньги, как говорится в пословице, порождают деньги. Когда у вас есть немного, часто легче получить больше. Главная трудность — набрать это немного.

 

Смит фиксирует простой факт: богатые богатеют быстрее бедных. Не потому что они умнее или трудолюбивее. А потому что у них уже есть капитал.

У большого капитала другие возможности. Он может работать с малой доходностью, но за счёт объёма давать большой абсолютный рост. Он может пережидать кризисы, потому что есть запас прочности. Он может вкладываться в долгие проекты, потому что не нужно забирать деньги на жизнь уже завтра.

Маленький капитал вынужден гнаться за большой доходностью. А большая доходность — это всегда большой риск. И если повезёт, маленький капитал вырастет. Но чаще он сгорает.

Смит не даёт оценки — хорошо это или плохо. Он просто констатирует: деньги имеют свойство притягивать деньги. И главная трудность — набрать тот самый первый, критический минимум, после которого процесс становится самоподдерживающимся.

Но что вообще значит быть богатым? Смит предлагает неожиданный ответ, который уходит от простого счета денег:

 

Каждый человек богат или беден в зависимости от того, в какой степени он может пользоваться предметами необходимости, удобства и удовольствия. После разделения труда собственным трудом человек добывает лишь малую часть этих предметов… Поэтому богат или беден он в зависимости от количества труда, которым может распорядиться или купить.

 

Смит напоминает простую вещь, которую легко забыть. В современном мире никто не производит всё необходимое сам. Вы печете хлеб? Шьёте одежду? Строите дом? Нет. Вы делаете что-то одно, а всё остальное покупаете.

Поэтому ваше богатство — это не количество денег на счету. Это количество чужого труда, которое вы можете на эти деньги купить.

Богат не тот, у кого миллион. Богат тот, кто может нанять повара, чтобы не стоять у плиты, и водителя, чтобы не стоять в пробках, и врача, чтобы не ждать очереди. Богат тот, кто может распорядиться чужим трудом в своих интересах.

И наоборот: если у вас есть миллион, но вы тратите его на вещи, которые не облегчают вашу жизнь и не дают вам времени, — вы, по Смиту, не так уж и богаты.

Иммануил Кант (1724–1804): Богатство как свобода

От Адама Смита с его холодным экономическим расчётом переходим в Германию XVIII века. Здесь другой климат, другие вопросы.Канта не интересует, как устроен рынок. Его интересует, как устроен человек и каким он должен быть, чтобы оставаться человеком.

И его формула богатства звучит парадоксально, особенно после Смита:

 

«Мы богаты не тем, чем обладаем, а тем, без чего можем обойтись».

 

Кант переворачивает привычное представление. Обычно мы думаем: богатство — это то, что у меня есть. Чем больше есть, тем я богаче.

Кант говорит: нет. Богатство — это то, без чего я могу жить. Чем от большего я способен отказаться, тем я богаче.

Почему? Потому что настоящее богатство — это свобода. Свобода от зависимости. Свобода от страха потерять. Свобода от необходимости постоянно зарабатывать на поддержание того, что уже есть.

Если у вас есть яхта, но вы не можете её содержать — вы не богаты, вы заложник. Если у вас есть особняк, но вы должны постоянно работать, чтобы его обслуживать, — вы не богаты, вы прислуга при собственной недвижимости.

Если вы можете обойтись без яхты, без особняка, без всего того, что требует вашего времени и сил, — вы действительно свободны. А значит, богаты.

Кант не призывает к аскетизму. Он призывает к проверке: ваши вещи служат вам или вы служите им? Вы можете от них отказаться или они держат вас мёртвой хваткой?

Но здесь важно не впасть в другую крайность. Кант не говорит, что деньги, здоровье и положение в обществе не нужны. Они нужны. Но они — не само счастье.

Богатство, почести и здоровье — это лишь условия для счастья, но не само счастье, которое коренится в добродетели.

Кант — философ-моралист. Для него главное в человеке — добрая воля, способность поступать по совести, следовать долгу. Всё остальное — только фон.

Богатство может сделать жизнь комфортнее. Оно может снять множество проблем. Оно может дать время и свободу для того, чтобы заниматься тем, что действительно важно. Но само по себе счастья оно не даёт.

Можно быть богатым и несчастным. Можно быть здоровым и подлым. Можно иметь почёт и презирать себя.

Счастье, по Канту, — это когда ты живёшь в ладу с собой. Когда твои поступки не расходятся с твоими принципами. Когда ты можешь уважать себя. А это уже не про деньги, это про внутренний стержень.

Карл Маркс (1818–1883): Деньги как зеркало общества

От Канта с его моральным императивом переносимся в XIX век. Индустриальная революция набрала обороты. Фабрики, паровые машины, железные дороги, толпы рабочих, первые кризисы перепроизводства. Мир изменился до неузнаваемости, и философия должна была это осмыслить.

Маркс берётся за эту задачу со свойственной ему радикальностью. Для него деньги — не просто средство обмена и не вопрос личной этики. Деньги — это ключ к пониманию того, как устроено общество.

Вот его тезис:

 

«Деньги — универсальное воплощение богатства всех видов… Деньги — это барометр, по которому можно судить о состоянии всей промышленности».

 

Маркс смотрит широко. Для него деньги — это не только золото в сундуках и не только купюры в кошельках. Это универсальный эквивалент, который превращает всё разнообразие мира в нечто единое и измеримое.

Труд рабочих превращается в зарплату. Продукты фабрик — в выручку. Идеи, таланты, отношения — всё может быть оценено в деньгах.

И одновременно деньги — это барометр. По тому, как движутся деньги, можно понять, что происходит с экономикой. Деньги текут туда, где растёт производство. Застывают там, где начинается кризис. Уходят из отраслей, которые умирают.

Маркс не морализирует по этому поводу. Он просто фиксирует: в современном мире деньги стали универсальным языком, на котором говорит экономика. Хочешь понять, что происходит в обществе, — смотри на деньги.

 

 Модерн (XX–XXI вв.): Когда деньги стали мерой всего




XX век поставил окончательный диагноз: деньги перестали быть просто деньгами. Они стали главным языком, главной мерой, главным судьёй. Философы попытались понять, что с нами стало.

Георг Зиммель (1858–1918): Бесцветность золота

От Маркса с его классовой теорией переносимся в начало XX века. Германия, канун Первой мировой. Мир стоит на пороге катастрофы, но философы уже чувствуют: что-то пошло не так не только в экономике, но и в головах.

Георг Зиммель пишет книгу «Философия денег» — пожалуй, самую глубокую работу о том, как деньги меняют человеческое восприятие реальности.

Вот его главный тезис:

Деньги выражают все качественные различия вещей в терминах «сколько?». Деньги со всей своей бесцветностью и безразличием становятся общим знаменателем всех ценностей; они безвозвратно выедают сердцевину вещей, их индивидуальность, их специфическую ценность и их несопоставимость.

 

Зиммель говорит о страшном: деньги убивают качество.

Раньше вещи были разными. Картина стоила не так, как буханка хлеба, потому что это принципиально разные вещи. Их нельзя было сравнить. Они были несопоставимы.

Появились деньги — и всё стало сравнимо. У всего появилась цена. И вместе с ценой исчезла уникальность.

Деньги безразличны к тому, что они измеряют. Им всё равно — картина или хлеб, жизнь или товар. Они всё превращают в цифру. И эта цифра выедает сердцевину. Мы перестаём видеть вещи — мы видим только ценники.

Дружба? Сколько она стоит? Любовь? Почём? Талант? Какова рыночная стоимость? Деньги заставляют нас задавать эти вопросы, и каждый такой вопрос убивает часть живого мира.

Зиммель объясняет, почему это происходит. Дело не в чьей-то злой воле. Дело в природе самих денег:

 

Где деньги стали мерилом стоимости всего… там они приобретают такую бесцветность и бескачественность, которая всё, чему они служат эквивалентом, в определённом смысле обесценивает.

 

Деньги бесцветны. Им всё равно, что измерять. Им безразлично, талант перед ними или бездарность, шедевр или поделка, любовь или расчёт. Они всё переводят в цифры.

Но когда что-то можно выразить в цифрах, оно теряет свою уникальность. Если у таланта есть цена — значит, его можно купить. Если у любви есть цена — значит, её можно продать. Если у дружбы есть цена — значит, она не отличается от найма.

Зиммель не призывает отказаться от денег. Он призывает видеть, что они делают. Деньги не просто обслуживают обмен. Они незаметно меняют саму ткань реальности. То, что раньше было бесценным, вдруг обретает ценник. А обретя ценник, перестаёт быть собой.

Эрих Фромм (1900–1980): Иметь или быть?

От Зиммеля с его диагнозом обесцвеченного мира переносимся в середину XX века. Войны, кризисы, потребительский бум. Человек наконец получил всё, о чём мечтали предки, — и оказался несчастен.

Фромм — психоаналитик и философ, который пытается понять, почему богатое общество производит бедных духом людей.

Вот как он описывает счастье современного человека:

 

Счастье современного человека выражается в восторге, с которым он разглядывает витрины, и в возможности купить всё, что он может себе позволить — за наличные или в кредит.

 

Фромм не морализирует. Он просто фиксирует: счастье свелось к шопингу. Восторг — не от любви, не от творчества, не от свободы. Восторг — от витрины. От возможности купить. От кредитного лимита, который позволяет получить желаемое прямо сейчас.

Человек превратился в потребителя. Его главная добродетель — платёжеспособность. Его главный страх — остаться без денег. Его главная радость — новая вещь. 

И это работает. Пока работает. Пока есть деньги, есть кредит, есть витрины. Но внутри у такого человека пустота. Потому что счастье от покупки длится ровно до следующей витрины.

Фромм предлагает различать два способа существования:«иметь» и «быть».

«Иметь» — это когда ты определяешь себя через вещи. Моя машина, моя квартира, мои деньги. Потерял вещи — потерял себя.

«Быть» — это когда ты определяешь себя через то, что ты делаешь, чувствуешь, создаёшь. Ты есть, даже если у тебя ничего нет.

Но Фромм видит, что современный мир устроен иначе. Он заставляет человека смотреть на себя как на товар:

 

«Человек превратился в товар и рассматривает свою жизнь как капитал, который следует выгодно вложить. Если он в этом преуспел, то жизнь его имеет смысл, а если нет — он неудачник».

 

Это, пожалуй, самый страшный диагноз из всех, что ставили философы. Деньги перестали быть просто деньгами. Они стали мерой человеческой состоятельности.

Раньше человек мог быть бедным, но уважаемым — за мудрость, за талант, за доброту. Сегодня, по Фромму, всё иначе. Если ты не сумел превратить свою жизнь в выгодный проект, ты неудачник. Независимо от того, какой ты человек.

Мысль Фромма предельно жесткая: в обществе потребления человек сам становится продуктом. Он должен упаковать себя, продать подороже, получить максимум прибыли от своей жизни. И если прибыль маленькая — значит, и жизнь никчемная.

Это и есть логика денег, доведенная до предела. Сначала они измеряют вещи. Потом — отношения. Потом — самого человека.

P.S. Я не претендую на истину в трактовке цитат этих философов. Каждый волен читать их по-своему — в этом и есть сила великих текстов, они открываются каждому поколению заново.

Но если посмотреть на собранные здесь мысли как на единую нить, можно увидеть главное: отношение к деньгам менялось вместе с эпохами, государствами, религиями. От долга и меры — к власти и скептицизму. От презрения — к анализу. И в итоге к вопросу, который Фромм сформулировал проще всех: иметь или быть?

Возможно, в этом списке кого-то не хватает. Буду рад, если в комментариях напишете, кого я упустил. Спасибо за внимание.

Если вам, как и мне, интересно заглядывать в прошлое и находить там неожиданные связи с сегодняшним днём — на моём канале я часто этим занимаюсь. Старинные акции, забытые цитаты, истории о том, как великие люди прошлого относились к деньгам и рынку. Прокофьев, Ньютон, Чехов, Марк Твен — каждый оставил след в истории не только музыкой, литературой или наукой, но и отношением к капиталу. Заходите, если любопытно: https://t.me/+9ZXEsBEuaIphMTVi.