Холодный душ от МВФ: почему Россия входит в год управляемого торможения

Международный валютный фонд обновил свой глобальный прогноз — и цифры получились, мягко говоря, сдержанными. Событие само по себе рутинное: фонд пересматривает оценки дважды в год (с регулярными апдейтами), и каждый раз аналитическое сообщество ритуально обсуждает методологию и политическую ангажированность вашингтонских экономистов. Однако в этот раз за сухими процентами скрывается нечто более существенное — контуры новой экономической реальности, в которой России предстоит существовать как минимум ближайшие полтора-два года.

Формулировка МВФ звучит дипломатично: «ключевые риски снижения связаны с переоценкой ожиданий в отношении технологий и эскалацией геополитической напряженности». За этим эвфемизмом — признание того, что российская (да и мировая местами, в общем-то) экономика вошла в фазу структурного замедления, причём механизмы этого замедления принципиально отличаются от классических рецессий.

Арифметика торможения

Начнём с базовых цифр. Со гласно сентябрьскому прогнозу Министерства экономического развития, ВВП России должен вырасти на 1% в 2025 году и на 1,3% в 2026-м. Для сравнения: ещё весной прошлого года те же чиновники ожидали 2,5% и 2,4% соответственно. Снижение прогноза почти вдвое за полгода — это не статистическая погрешность, а признание качественно иной траектории.

Что стоит за этими цифрами? Опрошенные Forbes макроэкономисты почти единодушны: главный риск 2026 года — чрезмерное замедление экономической активности. Парадокс в том, что ещё год назад все говорили о перегреве. Теперь же проблема зеркально противоположная: экономика рискует «заехать в глубокий кризис», как выразился один из собеседников издания.

Механика этого перехода от перегрева к переохлаждению заслуживает отдельного внимания. Профессор Российской экономической школы Олег Шибанов указывает на ключевой параметр: текущая оценка траектории ключевой ставки ЦБ составляет 13-15%. Однако если инфляция не будет замедляться в соответствии с прогнозами регулятора, ставка может оказаться ещё выше. «Это станет серьёзной проблемой для нескольких отраслей российской экономики и может привести к значительному росту реструктуризаций или даже банкротств», — предупреждает экономист.

Ряд участников рынка настроены оптимистичнее: их ожидания — средняя ставка 13% за год, с выходом на 10-12% к декабрю. Но здесь, как справедливо отмечают аналитики, может быть недооценён риск ослабления курса рубля. Упомянутые уровни ставкиреалистичны при курсе 90-95 рублей за доллар; при 95-100 и выше деньги Центробанка неизбежно станут дороже вследствие эффекта переноса валютного курса во внутренние цены.

Нефтяной фактор: дисконт как новая норма

Отдельная история — ситуация на нефтяном рынке. К концу прошлой недели Brent торговался около 64 долларов за баррель. Цифра сама по себе не катастрофическая, но для российского бюджета важна не столько котировка эталонного сорта, сколько реальная цена Urals с учётом дисконта.

И вот здесь начинается самое интересное. По данным на конец декабря, дисконт Urals к Brent достиг 26,45-28,2 доллара за баррель (North Sea Dated на условиях FOB). Иными словами, если Brent стоит 64 доллара, то российская нефть продаётся примерно по 36-38 долларов. Это существенно ниже заложенной в бюджет цены отсечения.

Причины расширения дисконта хорошо известны: вторичные санкции США против импортёров из дружественных стран, продолжающееся давление на теневой танкерный флот, ограничения на страхование и фрахт. Среди последних болезненных мер — санкции OFAC против «Роснефти» и «Лукойла», крупнейших российских нефтяных компаний, а также их дочерних структур. Санкции предполагают запрет на взаимодействие с этими компаниями для американских и прочих зарубежных контрагентов.

Исполнительный директор практики бизнес-консультирования «ТеДо» Антон Виноградов обращает внимание на системный характер проблемы: доходы от нефти и нефтепродуктов уже упали, а инфраструктура регулярно становится целью атак и санкций, что усиливает волатильность поставок. «В результате бюджет и платёжный баланс остаются крайне чувствительными к любому новому внешнему шоку», — констатирует он.

Профессор Шибанов добавляет ещё один тревожный фактор: ожидается, что в 2026 году предложение нефти на мировом рынке превысит повседневный спрос. Это означает, что «гипотетическое сокращение поставок России не является большой проблемой для остальных стран». Проще говоря, у покупателей появляется больше альтернатив, а значит, торговая позиция российских экспортёров ослабевает.

Есть и более радикальный сценарий, о котором пока говорят вполголоса. Вероятность того, что США продолжат усиливать давление и введут «пошлины 500%» на товары из стран, покупающих российские нефть и нефтепродукты, оценивается некоторыми экспертами как ненулевая.

Бюджетное уравнение

Всё вышесказанное неизбежно отражается на состоянии государственных финансов. Официально запланированный дефицит бюджета на 2026 год составляет 1,6% ВВП. Однако в экспертном сообществе уже звучат оценки, что реальный дефицит может достичь 3% ВВП.

Откуда берётся этот разрыв? Помимо нефтяных рисков, аналитики указывают на возможное снижение собираемости налогов — особенно в первой половине года, пока не заработает в полную силу «план обеления экономики». Налоговая реформа, стартовавшая с начала года, предполагает повышение нагрузки на бизнес, но эффект от неё проявится не сразу.

Главный экономист «Эксперта РА» Антон Табах формулирует проблему жёстче: один из основных рисков состоит в том, что «интересы и потребности бюджетного сектора будут в абсолютном приоритете по сравнению со всем остальным». «Мы это видим по желанию поддерживать жёсткую макроэкономическую политику, готовности принимать достаточно жёсткие и резкие движения в налоговой сфере и в целом усилению государственного давления», — поясняет он.

По его оценке, в каком-то смысле экономика возвращается в ситуацию 2016-2018 годов, когда одновременно проводилась жёсткая денежно-кредитная и фискальная политика — «но на более высоком уровне государственных расходов». Это принципиальное уточнение: тогда бюджетные расходы были существенно скромнее, а значит, пространство для манёвра — шире.

Структурный дисбаланс

Пожалуй, самый тревожный сигнал содержится в наблюдении экспертов о дисбалансе между ускоренным повышением реальных доходов и слабой траекторией выпуска. Проще говоря, зарплаты растут быстрее, чем производство товаров и услуг, на которые эти зарплаты можно потратить.

Этот разрыв имеет несколько причин. Во-первых, медленный темп роста производительности труда. Во-вторых, затягивание с выходом на старт нового инвестиционного цикла в необоронных отраслях. В-третьих, усиление влияния внешних факторов — от дисконтов на нефть до общего ухудшения условий торговли.

Доцент ВШЭ Владимир Бессонов описывает механизм возникновения этого дисбаланса предельно откровенно: «Производство продукции в интересах СВО генерирует доходы, не обеспеченные потребительскими товарами и услугами. Возникающий дисбаланс имеет инфляционные последствия, борьба с которыми угнетает «гражданские» виды деятельности».

Это классическая дилемма военной экономики, известная ещё со времён Кейнса: оборонные расходы создают платёжеспособный спрос, но не создают предложения потребительских благ. Результат — либо инфляция, либо её подавление через высокие ставки, которые душат гражданский сектор. Третьего не дано.

Геополитический контекст

Нельзя анализировать российскую экономику в отрыве от глобального контекста. Доклад о глобальных рисках 2026 года, подготовленный Всемирным экономическим форумом, фиксирует примечательную тенденцию: на вопрос о том, какой риск с наибольшей вероятностью спровоцирует глобальный кризис в текущем году, 18% экспертов назвали геоэкономическое противостояние, ещё 14% — вооружённые конфликты между государствами. Ни один другой риск не приблизился к этим показателям.

Примечательно, что геоэкономическое противостояние поднялось на восемь позиций по сравнению с прошлогодним докладом — максимальный скачок среди всех 33 угроз, наряду с экономическим спадом и инфляцией.

Что понимается под геоэкономическим противостоянием? Доклад даёт развёрнутое определение: использование экономических инструментов для достижения стратегических целей — санкции, тарифные барьеры, контроль над экспортом, инвестиционный скрининг, валютные ограничения, манипулирование доступом к критически важным цепочкам поставок.

Для российского контекста этот вывод имеет особое значение. Как справедливо отмечают авторы доклада, «акцент на геоэкономическом противостоянии и фрагментации глобальных рынков соответствует той реальности, в которой российский бизнес существует с 2022 года».

Фактор Трампа

Отдельного внимания заслуживает американский фактор. Согласно анализу ИМЭМО РАН, 2026 год «будет существенно более предсказуемым» по сравнению с предыдущим, однако развитие мировой политики «будет определяться преимущественно Трампом».

Стратегия национальной безопасности США, опубликованная в декабре прошлого года, содержит несколько принципиальных положений. Во-первых, декларируется необходимость «положить конец восприятию и предотвратить саму эту реальность НАТО как вечно расширяющегося альянса». Во-вторых, устанавливается прямая связь между урегулированием украинского конфликта и российско-американской нормализацией.

Формулировка документа показательна: речь идёт об «управлении отношениями европейских стран с Россией», что требует «значительной дипломатической вовлечённости Америки, дабы восстановить стратегическую стабильность в Евразии и снизить риск конфликта между Россией и европейскими государствами». Отсюда необходимость «скорого прекращения военных действий на Украине… для стабилизации европейской экономики, недопущения непреднамеренной эскалации или расширения войны и восстановления стратегической стабильности с Россией».

Важный нюанс: в документе меняется риторика и акценты по сравнению с NSS‑2022; вместо формулы ‘Россия/Китай — главные угрозы’ больше внимания — миграции, полушарию и прагматике, при этом Китай остается ключевым внешнеполитическим конкурентом, а Россия рассматривается через призму Украины и стратегической стабильности.

Рубль: сценарии и риски

Вернёмся к валютному рынку. Аналитики выделяют несколько факторов, способных сыграть в сторону ослабления рубля в текущем году:

• Снижение цен на нефть вместе с расширением дисконта на фоне вторичных санкций;

• Сокращение продаж валютной выручки экспортёрами из-за её уменьшения;

• Меньшее предложение валюты, продаваемой ЦБ на рынке (в первом полугодии — 4,62 млрд рублей в день);

• Геополитические изменения, характер которых пока трудно предсказуем.

Впрочем, есть и контрфакторы. Доля рубля в обслуживании внешнеторговых расчётов России приближается к 60% — это снижает зависимость от валютного рынка в традиционном понимании. Кроме того, во втором полугодии возможно ослабление курса доллара США вследствие более агрессивного снижения ставки ФРС при её новом руководителе.

Инвестиционный климат

Старший научный сотрудник РАНХиГС Владимир Еремкин указывает на несколько направлений, где трудности проявятся особенно остро. Во-первых, ожидается заметное охлаждение инвестиционной активности вследствие дефицита собственных и заёмных ресурсов. Налоговое бремя для компаний вырастет, рыночные прибыли на фоне замедления совокупного спроса снизятся, а заёмные средства могут оставаться труднодоступными из-за высоких ставок.

Повышение налогов и акцизов с начала года создаёт дополнительный проинфляционный импульс, а нежелание ЦБ опускать ставку продолжает оказывать негативное воздействие на всю экономику. Получается своего рода ловушка: меры по сдерживанию инфляции сами становятся фактором, тормозящим экономический рост.

Отдельная проблема — замедление притока новых идей по оптимизации производства и сокращению издержек. Экономические отношения стали заметно сложнее, у субъектов рынков качественно изменились масштаб и содержание внешних связей, которые стало труднее учитывать в решениях по наращиванию производительности.

Фрагментация глобального хозяйства повсеместно сопровождается торговыми ограничениями (особенно в производстве инвестиционных товаров) и перестройкой цепочек поставок и логистики, что замедляет приток зарубежных вложений в основной капитал и сдерживает технологический трансфер.

Иранский фактор

Среди менее очевидных рисков — ситуация в Иране. Если режим в Тегеране дестабилизируется, последствия для России будут многоплановыми.

Во-первых, под угрозой окажется транспортный коридор «Север-Юг», в который вложены значительные средства. Во-вторых, при смене власти в Иране и снятии санкций иранская нефть может хлынуть на рынок, обрушив котировки. Для российского бюджета, и без того испытывающего давление, это стало бы серьёзным ударом.

Что имеем в итоге

Картина получается сложной, но не безнадёжной. Российская экономика входит в 2026 год с набором взаимосвязанных проблем: замедление роста, высокие ставки, бюджетное давление, санкционные ограничения, неблагоприятная конъюнктура на сырьевых рынках. Ни одна из этих проблем не является фатальной сама по себе, но их сочетание создаёт среду повышенной неопределённости.

Ключевой вопрос — насколько эффективно регуляторам удастся управлять этой неопределённостью. Как справедливо отмечают эксперты, текущие прогнозы — не догма; реальные итоги будут определяться действиями по управлению распознанными и вновь возникающими макрорисками.

Для инвесторов и бизнеса это означает необходимость закладывать в свои модели повышенную волатильность — на рынках акций, облигаций, валюты. Для домохозяйств — готовность к тому, что высокие ставки сохранятся дольше, чем хотелось бы, а инфляция останется ощутимой.

Возможно, главный урок текущего момента в том, что эпоха простых решений закончилась. Экономика вошла в режим, где каждое решение имеет свою цену, а компромиссы неизбежны. Вопрос лишь в том, какие именно компромиссы окажутся приемлемыми — и для кого.

***

Материал также доступен в виде аудиоподкаста https://op-man.mave.digital/ и видео в ВК https://vkvideo.ru/@club235299310

****

Мои портфели:
В Т-банке: Лови Момент, Трендовый Компас;
В Финаме: все вместе