Приватизация под нож или как Барщевский пытается успокоить бизнес формулой с переменными навар, срок давности и добросовестный приобретатель

В российском юридическом театре — премьера. Михаил Барщевский, человек, чей голос звучит как элегантное эхо либеральных 90-х, вышел на арену с миссией практически невыполнимой: объяснить, почему нельзя без установленных правил и формул пересматривать итоги приватизации. Пока Генпрокуратура  возвращает заводы в «родную гавань», Барщевский пытается начертить мелом круг, за который силовикам заходить не положено.

Главный идеи Барщевского установить «срок давности», оставить «навар» и не трогать «добросовестных приобретателей» в контексте пересмотра приватизации это попытка усидеть на трех стульях, которые не просто разъезжаются, а уже летят в разные стороны. С одной стороны, он поддерживает решение Конституционного суда о том, что для коррупционеров сроков давности нет. С другой — умоляет не трогать «добросовестных приобретателей».

В чем ирония? В нашей правовой флоре и фауне «добросовестный приобретатель»  это мифический персонаж, вроде единорога. Если прокурор решит, что в 1994 году подпись на акте приватизации была «не того цвета», то никакой «добросовестности» не хватит, чтобы защитить актив. В логике системы, если корень дерева отравлен коррупцией, то и все яблоки на нем — вещественные доказательства.


Юридическая алхимия: Оставьте навар!

Самое захватывающее в риторике Барщевского — это его концепция «навара». Он предлагает изящную, как французский десерт, схему: если приватизация признана незаконной, актив забираем, но прибыль, заработанную за годы владения, оставляем собственнику. Это выглядит как попытка договориться с ОМОНом в разгар обыска: «Ребята, забирайте корову, но молоко, которое я надоил за пять лет, чур, мое!». Для российского бизнеса это звучит меньше как надежда, но больше как издевательство.

Во-первых, бизнесмен в России исторически — это «прохиндей» и «делец». Идея о том, что он может оставить себе хоть какой-то навар, не ложится в код народного самосознания .

Во-вторых, лозунг «Забрать за правду!» всегда звучит как сладкий елей для ушей обывателя. А юридические тонкости Барщевского про «стабильность гражданского оборота» — это скучный шум, мешающий торжеству справедливости.

Срок давности как резиновое изделие

Барщевский настаивает: нельзя держать людей на крючке вечно. Его «формула» в которой есть переменная в виде срока давности призвана остановить каток деприватизации, чтобы предприниматели не просыпались в холодном поту, вспоминая чековые аукционы тридцатилетней давности. И уже после какого то срока могли спать спокойно если не они — то их дети, ну или внуки. Хотя он предлагал предусмотреть срок 70 лет и возможно уже речь пойдет о правнуках.  Но проблема в том, что Барщевский играет роль «доброго полицейского». Пока он рассуждает о высоких материях и «цивилизованном рынке», «злой полицейский» просто заходит в кабинет и кладет на стол ордер. Юридическая логика бессильна там, где работает политическая целесообразность.

Попытки Михаила Юрьевича изобрести формулу это, по сути, попытка заклеить пробоину в «Титанике» лейкопластырем. Это благородно, эстетично, но корабль приватизации всё равно идет ко дну под аккомпанемент рассуждений о «праве собственности».

Защищать бизнесмена сегодня — значит идти против течения народной любви к «раскулачиванию». И пока Барщевский пытается спасти хотя бы «навар», система натачивает ножи, понимая, что мясо гораздо питательнее.

В стране, где «делец» всегда виноват перед «правдой», закон — лишь досадная помеха на пути к великому переделу.