Менеджер Апокалипсиса: Шоковая Хирургия Трампа для Больного Мира. Иначе Никак.

Автор — приглашенный научный сотрудник Stanford Institute for Economic Policy Research (Stanford University), hedge fund manager, резидентный колумнист WallStreet Window, Mises Institute, Eurasia Review, Daily Reckoning, New York Post, American Thinker и пр.


Менеджер Апокалипсиса: Шоковая Хирургия Трампа для Больного Мира. Иначе Никак.

Введение: Диагноз Эпохи — «Глобальный Гиперсдвиг» как Крах Утопии

То, что наивные наблюдатели принимают за хаос, является закономерным финалом. Мы находимся в эпицентре явления, которое я определяю как «Глобальный Гиперсдвиг» — финальную фазу распада международного порядка, построенного на леволиберальном этатизме и моральном релятивизме последних 25 лет. Суть этого сдвига не в простой смене циклов, а в болезненном, но неизбежном очищении.

Как я писал в контексте экономики, искусственно создаваемое государством «равновесие — искусственно, хрупко и очевидно недолговечно». Это равновесие было основано на иллюзии: вере в то, что можно бесконечно перераспределять ресурсы, расширять бюрократический аппарат и подменять суверенитет наций игрой в глобальное управление, не заплатив по счетам. Результат предсказуем: мир дошёл до точки, где «слабые должны уступить место сильным, неэффективные — эффективным». Этот биологический и социополитический императив теперь определяет судьбы народов и государств.

Этот процесс находит своё отражение в фундаментальных демографических и социальных сдвигах. Рост мирового населения, который всего за 40 лет с 1959 по 1999 год удвоился с 3 до 6 миллиардов, создал беспрецедентное давление на ресурсы и социальные системы. Однако нынешние темпы роста снижаются и, по прогнозам ООН, достигнут нуля примерно к 2084 году, что свидетельствует о глубокой внутренней усталости глобализированной модели.

Одновременно с этим государство-«нянька» поглощает всё больше ресурсов: общие мировые расходы на здравоохранение составляют около 9% мирового ВВП, причём государственная доля в них достигает 60%, а расходы на образование — около 5% ВВП. Эта гигантская машина перераспределения не создаёт богатства, а лишь консолидирует власть «рентоискателей», что в итоге и привело к системному кризису.

Фактическим подтверждением этого тезиса служит крах европейской модели. Континент, десятилетиями инвестировавший в бюрократическую интеграцию, а не в суверенную оборону, оказался в состоянии импотенции перед лицом вызовов.

Политика Дональда Трампа — это не набор разрозненных инициатив; это первая за десятилетия целостная попытка прагматичного управления процессом этого Гиперсдвига, попытка направить его разрушительную энергию на хирургическое удаление раковых опухолей глобализма, а не на уничтожение самого организма Западной цивилизации. Как точно отмечают аналитики IMD, мы живём в условиях «политического тумана», созданного рушащимся старым порядком, и единственный компас в нём — это трезвый расчёт национального интереса.

Теоретический базис: от классического реализма к Либертарианскому Реализму

Чтобы понять суть происходящего, необходимо отказаться от школьных схем. Традиционный политический реализм, с его фокусом на государстве и «перманентной борьбе за безопасность, престиж и влияние», верен в своей основе, но недостаточен. Моя концепция «Либертарианского реализма» синтезирует эту холодную, незамутнённую оценку природы международной конкуренции с непреложным императивом свободы личности и минимального государства внутри общества.

Реалисты правы, утверждая, что международная политика — это постоянная позиционная конкуренция за ограниченные ресурсы и статус, где «выигрыш для одного игрока означает проигрыш для другого». Однако они часто забывают, что главным источником национальной мощи является не размер бюрократии, а степень экономической и инновационной свободы его граждан. Государство-«нянька», раздутое до гигантских размеров, становится главным врагом своей же безопасности, ибо оно, по моим же словам, «стимулирует деградацию… экономической пассионарности в целом».

Академические исследования подтверждают, что эта внутренняя деградация напрямую ведёт к политическим потрясениям. Фундаментальный анализ электорального «дипломного разрыва» (diploma divide) показывает, что победа Трампа в 2016 году была во многом обусловлена колоссальной поддержкой белых избирателей без высшего образования (62% против 32% у Клинтон), в то время как среди белых с высшим образованием большинство (51%) голосовало против него. Этот разрыв в 30 процентных пунктов — крупнейший со времён Рональда Рейгана. Хотя многие ранние интерпретации сводили это к экономической тревоге, последующие тщательные исследования, такие как работы Сайдса и его коллег, демонстрируют, что ключевыми факторами были взгляды на расу, этническую принадлежность и иммиграцию. Иными словами, протест был направлен не только против экономической стагнации, но и против культурно-идеологического диктата глобалистской элиты, что полностью соответствует диагнозу Гиперсдвига.

Именно этот внутренний распад и породил внешнюю импотенцию Запада. Европейский проект стал апофеозом этой болезни — зоной «политического банкротства», где суверенитет был добровольно сдан в обмен на иллюзию комфорта. Как я отмечал ранее, это привело к ситуации, когда континент, «не заботясь о безопасности и разрывая гигантские бюджеты», оказался неспособен ответить на вызовы времени. Утопия «вечного мира» через регулирование обернулась вакуумом силы, который, по железным законам политического реализма, немедленно был заполнен агрессивными автократиями. Правый разворот, воплощаемый Трампом, — это и есть возвращение к здравому смыслу, к признанию того, что, как писал ещё Карр, «политика — не функция этики; мораль — продукт силы».

Геополитическая хирургия: применение доктрины на практике

1. Гренландия и Европа: Урок прагматического суверенитета.

Предложение о покупке Гренландии было гениальным стратегическим тестом, а не капризом. Его цель — обнажить глубокое лицемерие и патологическую зависимость, лежащие в основе современных трансатлантических отношений. Трамп, по сути, выставил счёт за десятилетия американской военной субсидии европейской безопасности. Дания и ЕС, привыкшие к роли «политических иждивенцев», ответили ханжеским возмущением, но не предложили ни одной вменяемой альтернативы по защите арктических рубежей от российского и китайского проникновения. Их позиция — яркий пример «европейского банкротства»: требовать суверенитета, но отказываться нести за него ответственность и затраты.

Здесь проявляется фундаментальный принцип, задокументированный политологами: гипертранспарентность и открытость системы делают её уязвимой для захвата организованными группами интересов. Как справедливо отмечал Фрэнсис Фукуяма, с которым редко можно согласиться, «идея о том, что большая прозрачность в правительстве всегда является несомненным благом, — это опасная популистская иллюзия… Требование видеть, как принимаются решения, чаще связано с предоставлением репортёрам материала для сочных историй или возможностью группам давления влиять на лиц, принимающих решения, чем с помощью избирателям в принятии решений».

Европейская бюрократия, утонувшая в процессах, обсуждениях и регуляциях, стала идеальной мишенью для такого захвата, утратив способность к быстрым и суверенным решениям. Принстонский профессор Фрэнсис Ли в 2019 году прямо заявила Конгрессу США, что «реформы „солнечного света“ (sunshine reforms) оказались более полезными для лоббистов, чем для рядовых американцев», разрушая подотчётность и усиливая партизанскую борьбу.

Реакция Трампа — тарифы и жесткая риторика — это не торговая война, а принуждение к взрослению! Он ясно дает понять: американская защита — это не благотворительность и не публичное благо; это услуга, и за нее нужно платить либо деньгами, либо реальным вкладом в оборону. Этот подход ломает саму основу послевоенного атлантизма, возвращая в отношения принцип суверенного интереса и взаимности.

Экономические успехи США, достигнутые благодаря этой прагматичной политике, красноречивы: несмотря на панические прогнозы многих экономистов, ВВП показал рост на 3.3% во втором квартале 2025 года, инвестиции в основной капитал взлетели на 7.6%, а технологический сектор, этот локомотив новой экономики, демонстрирует устойчивый рост с ожидаемым объёмом рынка ИТ-услуг в 513.8 млрд долларов. Это прямая иллюстрация моего тезиса: сильная, дерегулируемая экономика — единственная надёжная основа для сильной внешней политики.

Агрессивная тарифная политика, которую критикуют глобалисты, служит не только инструментом давления, но и, по оценкам экспертов, способом пополнения бюджета для финансирования суверенных целей. Трамп, угрожая пошлинами в 10-20% на общий импорт и до 60% на китайские товары, возвращает в международные отношения язык взаимности, а не односторонних уступок.

2. Венесуэла: Трофейная экономика и ликвидация «криминального этатизма».

Операция против Мадуро — это хрестоматийный пример либертарианского реализма в его наиболее концентрированном виде. Чавистский режим был живым воплощением всего, против чего восстаёт эта доктрина: тотальный этатизм, уничтожение частной собственности, сращивание государства с наркокартелями. Трамп отверг многоходовые и бесплодные игры дипломатии в пользу точечной силовой операции с чёткой прагматичной целью. Его заявление «Мы возьмём нефть» — это не цинизм, а предельная честность, возвращающая мировой политике язык реальности.

Это действие прямо вытекает из понимания, что в условиях Гиперсдвига «редукция глобализационных обменов и разрывы производственных цепочек» требуют прямого контроля над критическими ресурсами. Венесуэла стала полигоном, где была применена новая старая истина: преступное государство не имеет священного права на суверенитет, а его активы становятся трофеем победителя, обеспечивая компенсацию за наведённый порядок и ресурсную базу для будущей стабильности.

Этот шаг также перекликается с внутренней повесткой Трампа, направленной на сокращение зависимости от недружественных режимов. Его энергетическая политика, нацеленная на дерегулирование и рост добычи, напрямую укрепляет внешнеполитические позиции США.

Ключевой аспект, который упускают критики, — это глубинная либертарианская логика Трампа, которая становится всё более очевидной аналитикам.

Как отмечает Сэм Кан в анализе для UnHerd, несмотря на риторику популизма и противоречия с ортодоксальными либертарианцами, Трамп на практике может оказаться «самым радикально либертарианским главнокомандующим в истории США». Его отказ от новых войн, выход из международных соглашений (Парижское соглашение, Договор о торговле оружием, ВОЗ), риторика об отмене подоходного налога и «сведении правительства к минимуму» — всё это элементы последовательной антиэтатистской программы. Его заявление о том, что «мы хотим голосов либертарианцев, потому что вы отстаиваете то же, что и мы», — не просто тактический ход, а отражение мировоззрения. Даже его кадровые решения, такие как создание «Министерства эффективности правительства» под руководством Илона Маска и Вивека Рамасвами, с целью сокращения $2 триллионов государственных расходов, говорят о бизнесменском отвращении к раздутому государству.

В то же время, жёсткая линия в Венесуэле и на других направлениях подкрепляется внутренней экономической силой. Даже несмотря на риски, связанные с ужесточением миграционного режима (аналитики Barclays прогнозируют сокращение предложения рабочей силы на 700 тыс. человек только из-за мер Байдена), рынок труда США демонстрирует устойчивость с уровнем безработицы около 4.3% и ростом заработной платы. Это позволяет проводить суверенную внешнюю политику, не оглядываясь на хрупкость внутреннего рынка.

3. Иран: Стратегическая сдержанность как высшая форма расчёта.

В отличие от Венесуэлы, подход к Ирану демонстрирует другую грань прагматизма — стратегическое терпение. Несмотря на внутреннее давление и очевидную слабость режима, прямой удар был бы ошибкой.

Почему?

Потому что холодный анализ издержек и выгод, центральный для реализма, показал неприемлемую цену. Регион погрузился бы в полномасштабную войну с непредсказуемыми последствиями. Экономист Пол Мортимер-Ли, критикуя общую непоследовательность некоторых инициатив Трампа, тем не менее, косвенно подтверждает необходимость такого расчёта, указывая на риски инфляции и роста госдолга от непродуманных масштабных действий.

Вместо этого Трамп избрал стратегию «управляемого удушья» — максимальные санкции, поддержка внутреннего протеста, готовность к силовому действию как к последнему аргументу. Это классическая позиция силы, основанная на понимании, что даже в условиях роста «позиционная конкуренция обостряется». США усиливают своё позиционное преимущество, методично истощая противника, не ввязываясь в прямую конфронтацию. Это тактика взрослого игрока, который понимает, что не всякую битву нужно выигрывать сегодня, если завтра противник может пасть сам под грузом внутренних противоречий.
Подобная избирательность в применении силы — признак зрелой стратегии, а не слабости.

4. Россия и Путин: Интеграция через управляемый конфликт.

Политика Трампа в отношении России наиболее сложна для понимания либеральным сознанием, но она безупречно логична с точки зрения либертарианского реализма. Отказ от демонизации Путина — это не симпатия, а трезвое признание природы его режима как «архаичной диктатуры рентного типа», чья сила зиждется на сырье и силовых структурах. Такой режим, как я неоднократно подчёркивал, невозможно «победить» в лобовой схватке без глобального риска. Но его можно изолировать, ослабить и трансформировать извне.

Приглашение в «Совет мира» — это именно такая многоходовка. Это предложение статуса, включение в управляемую систему на условиях, диктуемых Западом. Это способ расколоть ось Москва-Пекин, предлагая России роль младшего, но признанного партнёра в иной конфигурации. Этот манёвр также наглядно демонстрирует понимание Трампом институциональных ограничений: в то время как выход из Парижского согласия может быть осуществлён указом, односторонний выход из НАТО, как отмечают эксперты, почти невозможен из-за необходимости ратификации Сенатом.

Следовательно, более умной стратегией является не демонтаж альянса, а его преобразование и использование как платформы для вовлечения или сдерживания противников.

Что касается Украины, то осторожность Трампа есть проявление высшего прагматизма. Его цель — не «победа» Киева, что потребовало бы прямого столкновения с ядерной державой, а заморозка конфликта на условиях, превращающих Украину в хроническую, кровоточащую рану для российской экономики и репутации.

Это жёсткая, без сантиментов, но рациональная стратегия долгосрочного ослабления российской автократии, использующая её же имперские амбиции как оружие против неё самой.

Заключение: Трамп как кризис-менеджер Гиперсдвига

Таким образом, сквозь призму концепций «Гиперсдвига» и «Либертарианского реализма» разрозненные, на первый взгляд, инициативы администрации Трампа обретают характер целостной, беспрецедентно смелой доктрины.

Трамп действует не как политик, следующий опросам, а как кризис-менеджер цивилизации, применяющий законы социальной биологии и прагматической целесообразности к мировой политике.

Его экспрессивность — технология разрушения политкорректного карго-культа. Его прагматизм в отношении врагов — понимание, что архаичные системы эффективнее всего разлагать изнутри, используя их внутренние противоречия и всячески усиливая их. Его жёсткость к союзникам — необходимое лечение от инфантильной зависимости.

Эпоха Гиперсдвига, которая, как я предсказывал много ранее, должна была достичь своей кульминации к 2024 году, не оставляет места для полумер. Она требует ясного понимания, что «обновление невозможно без издержек». Дональд Трамп, со всеми его противоречиями, оказался тем единственным западным лидером, который инстинктивно осознал эту истину и начал действовать в соответствии с ней. Его политика — это болезненная, но необходимая хирургия мировой системы, где диагноз поставлен верно, а анестезия в виде старых иллюзий больше не действует.

В этой борьбе за переустройство мира на принципах суверенитета, силы и свободы нет места иллюзиям. Остаются только воля, прагматизм и готовность сделать то, что необходимо для выживания и триумфа Западной цивилизации.

Всё остальное — лишь тля на ветке истории, обречённая быть сметённой грядущей бурей.