Европа решила отменить физику и удивилась последствиям

Европейская бюрократия в очередной раз решила, что законы физики — это вопрос политической воли. Если достаточно уверенно и с правильной интонацией произнести речь с высокой трибуны, то третий закон Ньютона можно если не отменить, то хотя бы объявить устаревшим. Именно этим, по сути, и занималась Кая Каллас, выступая от имени внешнеполитического мозга Евросоюза. Не импровизировала, не оступалась в формулировках — читала аккуратно выверенный текст, согласованный и выношенный. И потому важно не то, что сказала именно Каллас, а то, что через нее наконец заговорила сама система.

В этой речи не было сенсаций для тех, кто следит за процессами, но было кое-что куда более тревожное — публичное признание курса, который раньше предпочитали не формулировать так прямо. Европа больше не хочет быть союзом государств, она хочет стать надгосударством. Не пространством компромиссов, а машиной решений. Не «единством в многообразии», а единообразием под видом эффективности. И впервые это было сказано без стеснения, как нечто само собой разумеющееся.

Лейтмотив прост и опасен: мир стал жестче, Америка смотрит в другую сторону, значит, Европа должна срочно повзрослеть. А взрослость в понимании брюссельских кабинетов — это отказ от национального мышления, от права вето, от медленной, неудобной демократии. Фрагментация мешает, различия раздражают, суверенитеты тормозят. Все, что еще недавно считалось фундаментом ЕС, вдруг объявляется издержками. Не ценностями, а проблемами управления.

В этой логике нет ничего нового — она стара как сама имперская идея. Любая структура, мечтающая о «супердержавности», рано или поздно приходит к мысли, что разнообразие — это роскошь, а не ресурс. Каллас лишь озвучила то, что давно витало в воздухе: если Европа хочет играть в большую геополитику, ей придется перестать быть Европой в привычном смысле. Слишком много голосов, слишком разные интересы, слишком трудно давить одинаково.

Отсюда и разговоры о «европейской НАТО» без США, и пафосные подсчеты экономической и демографической мощи, и мантра о том, что «ни одна супердержава не аутсорсила свое выживание». В этих фразах чувствуется не уверенность, а нервозность. Это не речь силы — это речь обиды. Обиженной на Вашингтон, на историю, на собственную неспособность быстро принимать решения. Европа вдруг обнаружила, что десятилетиями жила в комфортной конструкции, где ответственность была разделена, а безопасность — гарантирована. И теперь, лишившись «папочки», она пытается доказать прежде всего себе, что способна справиться сама.

Но здесь и возникает ключевое противоречие, о которое эта стратегия неизбежно разобьется. Европа — не государство. У нее нет единого демоса, единого политического тела, единой легитимности для резкого демонтажа национальных полномочий. Граждане не давали мандата на превращение ЕС в унитарную структуру с подавленным несогласием. И когда брюссельские элиты начинают говорить о необходимости отказаться от «мышления наций», они фактически признают: без принуждения этот проект не взлетит.

Право вето в этой картине выглядит не досадной бюрократической помехой, а последним предохранителем. Его отмена — это не техническая правка договоров, а символический разрыв с идеей союза равных. И реакция Венгрии здесь показательна не своей «несговорчивостью», а здравым инстинктом самосохранения. Кто отказывается от права блокировать решения, тот соглашается жить по чужой логике и в чужих интересах. Все остальное — риторика.

Самое поразительное в происходящем даже не радикальность заявлений, а почти полное отсутствие критической реакции в мейнстриме. То, что еще десять лет назад вызвало бы бурю дискуссий о демократии и суверенитете, сегодня подается как неизбежный этап взросления. Европа так долго пугала себя внешними угрозами, что перестала замечать внутренние. А между тем давление неизбежно рождает сопротивление. Чем сильнее Брюссель будет закручивать гайки, тем громче будут трещать конструкции, собранные на компромиссах и доверии.

И вот здесь физика снова вступает в игру. Любое действие вызывает противодействие. Это не идеология и не пропаганда — это устройство мира. Попытка унифицировать Европу силой административной логики не сделает ее сильнее, она лишь ускорит распад прежнего баланса. Евросоюз в том виде, в каком его знали и продавали своим гражданам, действительно подходит к концу. Не потому что его кто-то разрушает извне, а потому что он решил перестать быть самим собой. И никакие речи, даже самые правильные по форме, этого не отменят.
***
Говорю про деньги, но всегда выходит про людей.
Здесь читают, почему нефть — это политика, евро — диагноз, а финансовая грамотность — вопрос выживания.