Список проголосовавших за комментарий "<blockquote>Когда они пришли за коммунистами</blockquote><br/> <br/> Из книги-воспоминаний Заболоцкого:<br/> <blockquote><br/> <blockquote><br/> Это случилось в Ленинграде 19 марта 1938 г. Секретарь Ленинградского<br/> отделения Союза писателей Мирошниченко вызвал меня в союз по срочному делу.<br/> В его кабинете сидели два не известных мне человека в гражданской одежде.<br/> — Эти товарищи хотят говорить с вами, — сказал Мирошниченко.<br/> Один из незнакомцев показал мне свой документ сотрудника НКВД.<br/> — Мы должны переговорить с вами у вас на дому, — сказал он.<br/> В ожидавшей меня машине мы приехали ко мне домой, на канал Грибоедова.<br/> Жена лежала с ангиной в моей комнате. Я объяснил ей, в чем дело. Сотрудники<br/> НКВД предъявили мне ордер на арест.<br/> — Вот до чего мы дожили, — сказал я, обнимая жену и показывая ей ордер.<br/> Начался обыск. Отобрали два чемодана рукописей и книг. Я попрощался с<br/> семьей. Младшей дочке было в то время 11 месяцев. Когда я целовал ее, она<br/> впервые пролепетала: «Папа!» Мы вышли и прошли коридором к выходу на<br/> лестницу. Тут жена с криком ужаса догнала нас. В дверях мы расстались.<br/> Меня привезли в Дом предварительного заключения (ДПЗ), соединенный с<br/> так называемым Большим домом на Литейном проспекте. Обыскали, отобрали<br/> чемодан, шарф, подтяжки, воротничок, срезали металлические пуговицы с<br/> костюма, заперли в крошечную камеру. Через некоторое время велели оставить<br/> вещи в какой-то другой камере и коридорами повели на допрос.<br/> Начался допрос, который продолжался около четырех суток без перерыва.<br/> Вслед за первыми фразами послышались брань, крик, угрозы. Ввиду моего отказа<br/> признать за собой какие-либо преступления меня вывели из общей комнаты<br/> следователей, и с этого времени допрос велся главным образом в кабинете<br/> моего следователя Лупандина (Николая Николаевича) и его заместителя<br/> Меркурьева. Этот последний был мобилизован в помощь сотрудникам НКВД,<br/> которые в то время не справлялись с делами ввиду большого количества<br/> арестованных.<br/> Следователи настаивали на том, чтобы я сознался в своих преступлениях<br/> против советской власти. Так как этих преступлений я за собою не знал, то<br/> понятно, что и сознаваться мне было не в чем.<br/> — Знаешь ли ты, что говорил Горький о тех врагах, которые не сдаются? -<br/> спрашивал следователь. — Их уничтожают!<br/> — Это не имеет ко мне отношения, — отвечал я.<br/> Апелляция к Горькому повторялась всякий раз, когда в кабинет входил<br/> какой-либо посторонний следователь и узнавал, что допрашивают писателя.<br/> Я протестовал против незаконного ареста, против грубого обращения,<br/> криков и брани, ссылался на права, которыми я, как и всякий гражданин,<br/> обладаю по советской конституции.<br/> — Действие конституции кончается у нашего порога, — издевательски<br/> отвечал следователь.<br/> Первые дни меня не били, стараясь разложить меня морально и измотать<br/> физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг<br/> друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом — сутки<br/> за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то<br/> неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось<br/> разорвать ботинки, так как я не мог более переносить боли в стопах. Сознание<br/> стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно<br/> и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых<br/> меня спрашивали. Впрочем, допрос иногда прерывался, и мы сидели молча.<br/> Следователь что-то писал, я пытался дремать, но он тотчас будил меня.<br/> По ходу допроса выяснялось, что НКВД пытается сколотить дело о некоей<br/> контрреволюционной писательской организации. Главой организации<br/> предполагалось сделать Н. Тихонова. В качестве членов должны были<br/> фигурировать писатели-ленинградцы, к этому времени уже арестованные:<br/> Бенедикт Лившиц, Елена Тагер, Георгий Куклин, кажется, Борис Корнилов,<br/> кто-то еще и, наконец, я. Усиленно допытывались сведений о Федине и Маршаке.<br/> Неоднократно шла речь о Н. Олейникове, Т. Табидзе, Д. Хармсе и А. Введенском<br/> — поэтах, с которыми я был связан старым знакомством и общими литературными<br/> интересами. В особую вину мне ставилась моя поэма «Торжество Земледелия»,<br/> которая была напечатана Тихоновым в журнале «Звезда» в 1933 г. Зачитывались<br/> «изобличающие» меня «показания» Лившица и Тагер, однако прочитать их<br/> собственными глазами мне не давали. Я требовал очной ставки с Лившицем и<br/> Тагер, но ее не получил.<br/> На четвертые сутки, в результате нервного напряжения, голода и<br/> бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка. Помнится, я уже сам<br/> кричал на следователей и грозил им. Появились признаки галлюцинации: на<br/> стене и паркетном полу кабинета я видел непрерывное движение каких-то фигур.<br/> Вспоминается, как однажды я сидел перед целым синклитом следователей. Я уже<br/> нимало не боялся их и презирал их. Перед моими глазами перелистывалась<br/> какая-то огромная воображаемая мной книга, и на каждой ее странице я видел<br/> все новые и новые изображения. Не обращая ни на что внимания, я разъяснял<br/> следователям содержание этих картин. Мне сейчас трудно определить мое<br/> тогдашнее состояние, но помнится, я чувствовал внутреннее облегчение и<br/> торжество свое перед этими людьми, которым не удается сделать меня<br/> бесчестным человеком. Сознание, очевидно, еще теплилось во мне, если я<br/> запомнил это обстоятельство и помню его до сих пор.<br/> Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наконец меня вытолкнули в<br/> другую комнату. Оглушенный ударом сзади, я упал, стал подниматься, но<br/> последовал второй удар — в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь<br/> от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки, и мне показалось,<br/> начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришел в<br/> себя, как какие-то не известные мне парни поволокли меня по каменным<br/> коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью. Они<br/> втащили меня в камеру с железной решетчатой дверью, уровень пола которой был<br/> ниже пола коридора, и заперли в ней. Как только я очнулся (не знаю, как<br/> скоро случилось это), первой мыслью моей было: защищаться! Защищаться, не<br/> дать убить себя этим людям или, по крайней мере, не отдать свою жизнь даром!<br/> В камере стояла тяжелая железная койка. Я подтащил ее к решетчатой двери и<br/> подпер ее спинкой дверную ручку. Чтобы ручка не соскочила со спинки, я<br/> прикрутил ее к кровати полотенцем, которое было на мне вместо шарфа. За этим<br/> занятием я был застигнут моими мучителями. Они бросились к двери, чтобы<br/> раскрутить полотенце, но я схватил стоящую в углу швабру и, пользуясь ею как<br/> пикой, оборонялся насколько мог и скоро отогнал от двери всех тюремщиков.<br/> Чтобы справиться со мной, им пришлось подтащить к двери пожарный шланг и<br/> привести его в действие. Струя воды под сильным напором ударила в меня и<br/> обожгла тело. Меня загнали этой струей в угол и после долгих усилий<br/> вломились в камеру целой толпой. Тут меня жестоко избили, испинали сапогами,<br/> и врачи впоследствии удивлялись, как остались целы мои внутренности -<br/> настолько велики были следы истязаний.<br/> Я очнулся от невыносимой боли в правой руке. С завернутыми назад руками<br/> я лежал прикрученный к железным перекладинам койки. Одна из перекладин<br/> врезалась в руку и нестерпимо мучила меня. Мне чудилось, что вода заливает<br/> камеру, что уровень ее поднимается все выше и выше, что через мгновение меня<br/> зальет с головой. Я кричал в отчаянии и требовал, чтобы какой-то губернатор<br/> приказал освободить меня. Это продолжалось бесконечно долго. Дальше все<br/> путается в моем сознании. Вспоминаю, что я пришел в себя на деревянных<br/> нарах. Все вокруг было мокро, одежда промокла насквозь, рядом валялся<br/> пиджак, тоже мокрый и тяжелый, как камень. Затем, как сквозь сон, помню, что<br/> какие-то люди волокли меня под руки по двору… Когда сознание снова<br/> вернулось ко мне, я был уже в больнице для умалишенных.</blockquote></blockquote><br/> <br/> Заболоцкий был мужиком крепким, ни в чем, по-ходу не признался. Он боялся подставить невинных людей, это придавало сил.<br/> <br/> Но его все равно посадили.<br/> <br/> Его известное стихотворение, переделанное в песню:<br/> <br/> Признание<br/> <br/> Зацелована, околдована,<br/> С ветром в поле когда-то обвенчана,<br/> Вся ты словно в оковы закована,<br/> Драгоценная моя женщина!<br/> <br/> Не веселая, не печальная,<br/> Словно с темного неба сошедшая,<br/> Ты и песнь моя обручальная,<br/> И звезда моя сумашедшая.<br/> <br/> Я склонюсь над твоими коленями,<br/> Обниму их с неистовой силою,<br/> И слезами и стихотвореньями<br/> Обожгу тебя, горькую, милую.<br/> <br/> Отвори мне лицо полуночное,<br/> Дай войти в эти очи тяжелые,<br/> В эти черные брови восточные,<br/> В эти руки твои полуголые.<br/> <br/> Что прибавится — не убавится,<br/> Что не сбудется — позабудется...<br/> Отчего же ты плачешь, красавица?<br/> Или это мне только чудится?<br/> <br/> Его сейчас народ плохо знает. Это прискорбно. Один из виднейших литераторов, прекрасный русский поэт. Написал художественный перевод «Слова о полку»<br/> <br/> Реабилитирован в 63-м"