Список проголосовавших за комментарий "balidali, <br/> <blockquote>Богдан, как то не патриотично это)))))</blockquote><p><span>В гавани пахло дегтем; самый любимый с детства запах; потешный ботик сразу же вставал перед глазами; все связано воедино в жизни нашей: запах — образ — мысль; одно слово — память, а сколько же оно вмещает в себя! Ботик</span></p><p><span>— запах озера — чумазый Алексашка (мин херц, сукин сын, неужели ж дружбу продал?!), ночные ужасы, когда, затаившись, ждал — вот ворвутся стрельцы и айда сечь головы; кровь брызжет; вопль стоит, матушка, посинев щеками, бьется на каменных плитах.</span></p><p><span>…Петр журавлино вышагивал по пирсам, глядя вроде бы только перед собою, как вдруг, словно бы споткнувшись обо что-то невидимое, встал, как замер.</span></p><p><span>— Что в тюках? — ткнув тростью в грубую британскую мешковину, спросил государь таможенного ассистента Акимкина, покорно семенившего сзади, рядом с адъютантом Суворовым.</span></p><p><span>— Еще не вызнал, — с торжествующей искренностью в голосе отозвался Акимкин, и Петр сразу понял, что смотритель врет: все знает, черт.</span></p><p><span>Повернувшись, государь легонько ударил Акимкина тростью по бедру и сказал тихо:</span></p><p><span>— Ну?</span></p><p><span>— Да неведомо, неведомо мне, господи! — взвыл Акимкин, но, угадав, видимо, движение руки царя за долю мгновения перед тем, как он снова взмахнет палкой, воскликнул: — Не знаю! Не знаю, хоть сдается, сукна привезли из Ливерпулю!</span></p><p><span>— Кому?</span></p><p><span>— Ну вот хоть казни…</span></p><p><span>Петр резко поднял трость, и Акимкин ответил упавшим голосом:</span></p><p><span>— Купцу Гордейкину.</span></p><p><span>Петр процедил сквозь зубы Суворову:</span></p><p><span>— Гордейкина бить кнутом и гнать в Сибирь с позволением поставить там торговое дело, но без праву продавать заморские ткани, кои русским урон нанесть могут…</span></p><p><span>Тварь, скот, сколь сделано, чтоб своя суконная мануфактура набрала силу на благо отечеству, а он англицкий тонкий материал, вишь ты, несмотря на таможенный запрет, тайком в лавку к себе тащит! А ведь ворот рвет на себе: «Я — истинно расейский! Купец из Москвы! Для меня благо отечества всего превыше!»</span></p><p><span>— Он с Твери, не московский, — заметил Суворов.</span></p><p><span>— Сколько с него взял? — спросил Петр Акимкина. — Не лги только, Фома, я тебя из дерьма поднял — в него ж и верну…</span></p><p><span>— Да не брал я ни деньги, ни деньги не брал! — тонко запричитал Акимкин. — Черт меня попутал! Гордейкин-то говорит, мол, не сукно это, а матерьял, а я почем знаю, какой именно матерьял в каждом тюке? Не вспорешь же!</span></p><p><span>— Сколько взял? — повторил Петр.</span></p><p><span>— Кожу сдери — ничего не брал, вона табаку он мне привез, голландского, я с нашего чихаю и кашляю…</span></p><p><span>— Фома, ты ж знаешь, что мне купец Гордейкин всю правду откроет. Он про отца родного мне скажет, лишь бы кнута избегнуть! Повинись, Акимкин…</span></p><p><span>Тот бросил шапку под ноги, скинул в грязь свой кафтан, затрясся аж:</span></p><p><span>— Стегай кнутом — не брал, и все!</span></p><p><span>Денщик Суворов уважительно заметил:</span></p><p><span>— Взял, видно, много, но не откроется, жила крепкая. Петр усмехнулся:</span></p><p><span>— За то и держу супостата.</span></p><p><span>Акимкин, поняв, что пронесло, начал браниться, зло задирать купцов, капитанов, господ вельмож, власть; но смотрел все же при этом на государя выжидающе, жалостливо, со слезою.</span></p><p><span>……….</span></p>"