Список проголосовавших за комментарий "Eugene Logunov, Хммм<br/> <br/> А прощать то зачем?<br/> <br/> <p> Поэзия ли Пушкина произвела такое впечатление или прозаическая речь конферансье, но только вдруг из зала раздался застенчивый голос:</p><p> — Я сдаю валюту.</p><p> — Милости прошу на сцену! — вежливо пригласил конферансье, всматриваясь в темный зал.</p><p> И на сцене оказался маленького роста белокурый гражданин, судя по лицу, не брившийся около трех недель.</p><p> — Виноват, как ваша фамилия? — осведомился конферансье.</p><p> — Канавкин Николай, — застенчиво отозвался появившийся.</p><p> — А! Очень приятно, гражданин Канавкин, итак?</p><p> — Сдаю, — тихо сказал Канавкин.</p><p> — Сколько?</p><p> — Тысячу долларов и двадцать золотых десяток.</p><p> — Браво! Все, что есть?</p><p> Ведущий программу уставился прямо в глаза Канавкину, и Никанору Ивановичу даже показалось, что из этих глаз брызнули лучи, пронизывающие Канавкина насквозь, как бы рентгеновские лучи. В зале перестали дышать.</p><p> — Верю! — наконец воскликнул артист и погасил свой взор, — верю! Эти глаза не лгут. Ведь сколько же раз я говорил вам, что основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значения человеческих глаз. Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза — никогда! Вам задают внезапный вопрос, вы даже не вздрагиваете, в одну секунду овладеваете собой и знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно говорите, и ни одна складка на вашем лице не шевельнется, но, увы, встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и все кончено. Она замечена, а вы пойманы!</p><p> Произнеся, и с большим жаром, эту очень убедительную речь, артист ласково осведомился у Канавкина:</p><p> — Где же спрятаны?</p><p> — У тетки моей, Пороховниковой, на пречистенке...</p><p> — А! Это… постойте… это у Клавдии Ильиничны, что ли?</p><p> — Да.</p><p> — Ах да, да, да! Маленький особнячок? Напротив еще палисадничек? Как же, знаю, знаю! А куда ж вы их там засунули?</p><p> — В погребе, в коробке из-под Эйнема...</p><p> Артист всплеснул руками.</p><p> — Видали вы что-нибудь подобное? — вскричал он огорченно. — Да ведь они ж там заплесневеют, отсыреют! Ну мыслимо ли таким людям доверить валюту? А? Чисто как дети, ей-богу!</p><p> Канавкин и сам понял, что нагрубил и проштрафился, и повесил свою хохлатую голову.</p><p> — Деньги, — продолжал артист, — должны храниться в госбанке, в специальных сухих и хорошо охраняемых помещениях, а отнюдь не в теткином погребе, где их могут, в частности, попортить крысы! Право, стыдно, Канавкин! Ведь вы же взрослый человек.</p><p> Канавкин уже не знал, куда и деваться, и только колупал пальцем борт своего пиджачка.</p><p> — Ну ладно, — смягчился артист, — кто старое помянет… — И вдруг добавил неожиданно: — Да, кстати: за одним разом чтобы, чтоб машину зря не гонять… у тетки этой самой ведь тоже есть? А?</p><p> Канавкин, никак не ожидавший такого оборота дела, дрогнул, и в театре наступило молчание.</p><p> — Э, Канавкин, — укоризненно-ласково сказал конферансье, — а я-то еще похвалил его! На-те, взял да и засбоил ни с того ни с сего! Нелепо это, Канавкин! Ведь я только что говорил про глаза. Ведь видно, что у тетки есть. Ну, чего вы нас зря терзаете?</p><p> — Есть! — залихватски крикнул Канавкин.</p><p> — Браво! — крикнул конферансье.</p><p> — Браво! — страшно взревел зал.</p><p> Когда утихло, конферансье поздравил Канавкина, пожал ему руку, предложил отвезти в город в машине домой, и в этой же машине приказал кому-то в кулисах заехать за теткой и просить ее пожаловать в женский театр на программу.</p><p> — Да, я хотел спросить, — тетка не говорила, где свои прячет? — осведомился конферансье, любезно предлагая Канавкину папиросу и зажженную спичку. Тот, закуривая, усмехнулся как-то тоскливо.</p><p> — Верю, верю, — вздохнув, отозвался артист, — эта сквалыга не то что племяннику — черту не скажет этого. Ну, что же, попробуем пробудить в ней человеческие чувства. Быть может, еще не все струны сгнили в ее ростовщичьей душонке. Всего доброго, Канавкин!</p><p> И счастливый Канавкин уехал. Артист осведомился, нет ли еще желающих сдать валюту, но получил в ответ молчание.</p><p> — Чудаки, ей-богу! — пожав плечами, проговорил артист, и занавес скрыл его.</p><p> Лампы погасли, некоторое время была тьма, и издалека в ней слышался нервный тенор, который пел:</p><p> «Там груды золота лежат и мне они принадлежат!»</p><p> Потом откуда-то издалека дважды донесся аплодисмент.</p><p> — В женском театре дамочка какая-то сдает, — неожиданно проговорил рыжий бородатый сосед Никанора Ивановича и, вздохнув, прибавил: — Эх, кабы не гуси мои! У меня, милый человек, бойцовые гуси в Лианозове. Подохнут они, боюсь, без меня. Птица боевая, нежная, она требует ухода… Эх, кабы не гуси! Пушкиным-то меня не удивишь, — и он опять завздыхал.</p><p> Тут зал осветился ярко, и Никанору Ивановичу стало сниться, что из всех дверей в него посыпались повара в белых колпаках и с разливными ложками в руках. Поварята втащили в зал чан с супом и лоток с нарезанным черным хлебом. Зрители оживились. Веселые повара шныряли между театралами, разливали суп в миски и раздавали хлеб.</p><p> — Обедайте, ребята, — кричали повара, — и сдавайте валюту! Чего вам зря здесь сидеть? Охота была эту баланду хлебать. Поехал домой, выпил как следует, закусил, хорошо!</p><p> — Ну, чего ты, например, засел здесь, отец? — обратился непосредственно к Никанору Ивановичу толстый с малиновой шеей повар, протягивая ему миску, в которой в жидкости одиноко плавал капустный лист.</p><p> — Нету! Нету! Нету у меня! — страшным голосом прокричал Никанор Иванович, — понимаешь, нету!</p><p> — Нету? — грозным басом взревел повар, — нету? — женским ласковым голосом спросил он, — нету, нету, — успокоительно забормотал он, превращаясь в фельдшерицу Прасковью Федоровну.</p>© сами знаете, кто<br/> <br/> С уважением"