ОФФТОП |На день рождения Бродского

Письма к стене
Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.

Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани.
За твоею спиной умолкает в кустах беготня.
Мне пора уходить. Ты останешься после меня.
До свиданья, стена. Я пошел. Пусть приснятся кусты.
Вдоль уснувших больниц. Освещенный луной. Как и ты.
Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди.
Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади.

Сохрани мою тень. Эту надпись не нужно стирать.
Все равно я сюда никогда не приду умирать,
Все равно ты меня никогда не попросишь: вернись.
Если кто-то прижмется к тебе, дорогая стена, улыбнись.
Человек – это шар, а душа – это нить, говоришь.
В самом деле глядит на тебя неизвестный малыш.
Отпустить – говоришь – вознестись над зеленой листвой.
Ты глядишь на меня, как я падаю вниз головой.

Разнобой и тоска, темнота и слеза на глазах,
изобилье минут вдалеке на больничных часах.
Проплывает буксир. Пустота у него за кормой.
Золотая луна высоко над кирпичной тюрьмой.
Посвящаю свободе одиночество возле стены.
Завещаю стене стук шагов посреди тишины.
Обращаюсь к стене, в темноте напряженно дыша:
завещаю тебе навсегда обуздать малыша.



( Читать дальше )

ОФФТОП |Иосиф Бродский Вид с холма (1992)

    • 28 января 2020, 21:05
    • |
    • qxr1011
  • Еще
Вот вам замерзший город из каменного угла.
     Геометрия оплакивает свои недра.
     Сначала вы слышите трио, потом -- пианино негра.
     Река, хотя не замерзла, все-таки не смогла
     выбежать к океану. Склонность петлять сильней
     заметна именно в городе, если вокруг равнина.
     Потом на углу загорается дерево без корней.
     Река блестит, как черное пианино.

     Когда вы идете по улице, сзади звучат шаги.
     Это -- эффект перспективы, а не убийца. За два
     года, прожитых здесь, вчера превратилось в завтра.
     И площадь, как грампластинка, дает круги
     от иглы обелиска. Что-то случилось сто
     лет назад, и появилась веха.
     Веха успеха. В принципе, вы -- никто.
     Вы, в лучшем случае, пища эха.

     Снег летит как попало; диктор твердит: "циклон".
     Не выходи из бара, не выходи из бара.
     Автомышь светом фар толчею колонн
     сводит вдали с ума, как слонов Ганнибала.
     Пахнет пустыней, помнящей смех вдовы.
     "Бэби, не уходи", -- говорит Синатра.
     То же эхо, но в записи; как силуэт сената,
     скука, пурга, температура, вы.

     Вот вам лицо вкрутую, вот вам его гнездо:
     блеск желтка в скорлупе с трещинами от стужи.
     Ваше такси на шоссе обгоняет еще ландо
     с венками, катящее явно в ту же
     сторону, что и вы, как бы само собой.
     Это -- эффект периметра, зов окраин,
     низкорослых предместий, чей сон облаян
     тепловозами, ветром, вообще судьбой.

     И потом -- океан. Глухонемой простор.
     Плоская местность, где нет построек.
     Где вам делать нечего, если вы историк,
     врач, архитектор, делец, актер
     и, тем более, эхо. Ибо простор лишен
     прошлого. То, что он слышит, -- сумма
     собственных волн, беспрецедентность шума,
     который может быть заглушен

     лишь трубой Гавриила. Вот вам большой набор
     горизонтальных линий. Почти рессора
     мирозданья. В котором петляет соло
     Паркера: просто другой напор,
     чем у архангела, если считать в соплях.
     А дальше, в потемках, держа на Север,
     проваливается и возникает сейнер,
     как церковь, затерянная в полях.

ОФФТОП |От окраины к центру (1962)

    • 30 декабря 2019, 22:44
    • |
    • qxr1011
  • Еще

От окраины к центру (1962)
  Вот я вновь посетил
     эту местность любви, полуостров заводов,
     парадиз мастерских и аркадию фабрик,
     рай речный пароходов,
     я опять прошептал:
     вот я снова в младенческих ларах.
     Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.

     Предо мною река
     распласталась под каменно-угольным дымом,
     за спиною трамвай
     прогремел на мосту невредимом,
     и кирпичных оград
     просветлела внезапно угрюмость.
     Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.

     Джаз предместий приветствует нас,
     слышишь трубы предместий,
     золотой диксиленд
     в черных кепках прекрасный, прелестный,
     не душа и не плоть --
     чья-то тень над родным патефоном,
     словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном.

     В ярко-красном кашне
     и в плаще в подворотнях, в парадных
     ты стоишь на виду
     на мосту возле лет безвозвратных,
     прижимая к лицу недопитый стакан лимонада,
     и ревет позади дорогая труба комбината.

     Добрый день. Ну и встреча у нас.
     До чего ты бесплотна:
     рядом новый закат
     гонит вдаль огневые полотна.
     До чего ты бедна. Столько лет,
     а промчались напрасно.
     Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна.

     По замерзшим холмам
     молчаливо несутся борзые,
     среди красных болот
     возникают гудки поездные,
     на пустое шоссе,
     пропадая в дыму редколесья,
     вылетают такси, и осины глядят в поднебесье.

     Это наша зима.
     Современный фонарь смотрит мертвенным оком,
     предо мною горят
     ослепительно тысячи окон.
     Возвышаю свой крик,
     чтоб с домами ему не столкнуться:
     это наша зима все не может обратно вернуться.

     Не до смерти ли, нет,
     мы ее не найдем, не находим.
     От рожденья на свет
     ежедневно куда-то уходим,
     словно кто-то вдали
     в новостройках прекрасно играет.
     Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.

     Значит, нету разлук.
     Существует громадная встреча.
     Значит, кто-то нас вдруг
     в темноте обнимает за плечи,
     и полны темноты,
     и полны темноты и покоя,
     мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

     Как легко нам дышать,
     оттого, что подобно растенью
     в чьей-то жизни чужой
     мы становимся светом и тенью
     или больше того --
     оттого, что мы все потеряем,
     отбегая навек, мы становимся смертью и раем.

     Вот я вновь прохожу
     в том же светлом раю -- с остановки налево,
     предо мною бежит,
     закрываясь ладонями, новая Ева,
     ярко-красный Адам
     вдалеке появляется в арках,
     невский ветер звенит заунывно в развешанных арфах.

     Как стремительна жизнь
     в черно-белом раю новостроек.
     Обвивается змей,
     и безмолвствует небо героик,
     ледяная гора
     неподвижно блестит у фонтана,
     вьется утренний снег, и машины летят неустанно.

     Неужели не я,
     освещенный тремя фонарями,
     столько лет в темноте
     по осколкам бежал пустырями,
     и сиянье небес
     у подъемного крана клубилось?
     Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось.

     Кто-то новый царит,
     безымянный, прекрасный, всесильный,
     над отчизной горит,
     разливается свет темно-синий,
     и в глазах у борзых
     шелестят фонари -- по цветочку,
     кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку.

     Значит, нету разлук.
     Значит, зря мы просили прощенья
     у своих мертвецов.
     Значит, нет для зимы возвращенья.
     Остается одно:
     по земле проходить бестревожно.
     Невозможно отстать. Обгонять -- только это возможно.

     То, куда мы спешим,
     этот ад или райское место,
     или попросту мрак,
     темнота, это все неизвестно,
     дорогая страна,
     постоянный предмет воспеванья,
     не любовь ли она? Нет, она не имеет названья.

     Это -- вечная жизнь:
     поразительный мост, неумолчное слово,
     проплыванье баржи,
     оживленье любви, убиванье былого,
     пароходов огни
     и сиянье витрин, звон трамваев далеких,
     плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких.

     Поздравляю себя
     с этой ранней находкой, с тобою,
     поздравляю себя
     с удивительно горькой судьбою,
     с этой вечной рекой,
     с этим небом в прекрасных осинах,
     с описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов.

     Не жилец этих мест,
     не мертвец, а какой-то посредник,
     совершенно один,
     ты кричишь о себе напоследок:
     никого не узнал,
     обознался, забыл, обманулся,
     слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся.

     Слава Богу, чужой.
     Никого я здесь не обвиняю.
     Ничего не узнать.
     Я иду, тороплюсь, обгоняю.
     Как легко мне теперь,
     оттого, что ни с кем не расстался.
     Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.

     Поздравляю себя!
     Сколько лет проживу, ничего мне не надо.
     Сколько лет проживу,
     сколько дам на стакан лимонада.
     Сколько раз я вернусь --
     но уже не вернусь -- словно дом запираю,
     сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая.

ОФФТОП |24 декабря 1971 года (1972)

    • 24 декабря 2019, 17:30
    • |
    • qxr1011
  • Еще
 
 
Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы
 




V. S.

     В Рождество все немного волхвы.
        В продовольственных слякоть и давка.
     Из-за банки кофейной халвы
        производит осаду прилавка
     грудой свертков навьюченный люд:
        каждый сам себе царь и верблюд.

     Сетки, сумки, авоськи, кульки,
        шапки, галстуки, сбитые набок.
     Запах водки, хвои и трески,
        мандаринов, корицы и яблок.
     Хаос лиц, и не видно тропы
        в Вифлеем из-за снежной крупы.

     И разносчики скромных даров
        в транспорт прыгают, ломятся в двери,
     исчезают в провалах дворов,
        даже зная, что пусто в пещере:
     ни животных, ни яслей, ни Той,
        над Которою -- нимб золотой.

     Пустота. Но при мысли о ней
        видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
     Знал бы Ирод, что чем он сильней,
        тем верней, неизбежнее чудо.
     Постоянство такого родства --
        основной механизм Рождества.

     То и празднуют нынче везде,
        что Его приближенье, сдвигая
     все столы. Не потребность в звезде
        пусть еще, но уж воля благая
     в человеках видна издали,
        и костры пастухи разожгли.

     Валит снег; не дымят, но трубят
        трубы кровель. Все лица, как пятна.
     Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
        Кто грядет -- никому непонятно:
     мы не знаем примет, и сердца
        могут вдруг не признать пришлеца.

     Но, когда на дверном сквозняке
        из тумана ночного густого
     возникает фигура в платке,
        и Младенца, и Духа Святого
     ощущаешь в себе без стыда;
        смотришь в небо и видишь -- звезда.

ОФФТОП |Письма римскому другу (1972)

    • 23 декабря 2019, 22:57
    • |
    • qxr1011
  • Еще
 
 
Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы
 




Нынче ветрено и волны с перехлестом.
        Скоро осень, все изменится в округе.
     Смена красок этих трогательней, Постум,
        чем наряда перемена у подруги.

     Дева тешит до известного предела --
        дальше локтя не пойдешь или колена.
     Сколь же радостней прекрасное вне тела:
        ни объятья невозможны, ни измена!

        ___

     Посылаю тебе, Постум, эти книги.
        Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
     Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
        Все интриги, вероятно, да обжорство.

     Я сижу в своем саду, горит светильник.
        Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
     Вместо слабых мира этого и сильных --
        лишь согласное гуденье насекомых.

        ___

     Здесь лежит купец из Азии. Толковым
        был купцом он -- деловит, но незаметен.
     Умер быстро -- лихорадка. По торговым
        он делам сюда приплыл, а не за этим.

     Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем.
        Он в сражениях империю прославил.
     Сколько раз могли убить! а умер старцем.
        Даже здесь не существует, Постум, правил.

        ___

     Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
        но с куриными мозгами хватишь горя.
     Если выпало в Империи родиться,
        лучше жить в глухой провинции у моря.

     И от Цезаря далеко, и от вьюги.
        Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
     Говоришь, что все наместники -- ворюги?
        Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

        ___

     Этот ливень переждать с тобой, гетера,
        я согласен, но давай-ка без торговли:
     брать сестерций с покрывающего тела --
        все равно что дранку требовать от кровли.

     Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
        Чтобы лужу оставлял я -- не бывало.
     Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
        он и будет протекать на покрывало.

        ___

     Вот и прожили мы больше половины.
        Как сказал мне старый раб перед таверной:
     "Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
        Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

     Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
        Разыщу большой кувшин, воды налью им...
     Как там в Ливии, мой Постум, -- или где там?
        Неужели до сих пор еще воюем?

        ___

     Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
        Худощавая, но с полными ногами.
     Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
        Жрица, Постум, и общается с богами.

     Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
        Или сливами. Расскажешь мне известья.
     Постелю тебе в саду под чистым небом
        и скажу, как называются созвездья.

        ___

     Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
        долг свой давний вычитанию заплатит.
     Забери из-под подушки сбереженья,
        там немного, но на похороны хватит.

     Поезжай на вороной своей кобыле
        в дом гетер под городскую нашу стену.
     Дай им цену, за которую любили,
        чтоб за ту же и оплакивали цену.

        ___

     Зелень лавра, доходящая до дрожи.
        Дверь распахнутая, пыльное оконце,
     стул покинутый, оставленное ложе.
        Ткань, впитавшая полуденное солнце.

     Понт шумит за черной изгородью пиний.
        Чье-то судно с ветром борется у мыса.
     На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
        Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
 

Блог им. qxr1011 |Новая Англия

    • 12 декабря 2019, 23:59
    • |
    • qxr1011
  • Еще

Новая Англия

Хотя не имеет смысла, деревья еще растут.
Их можно увидеть в окно, но лучше издалека.
И воздух почти скандал, ибо так раздут,
что нетрудно принять “боинг” за мотылька.

Мы только живем не там, где родились, — а так
все остальное на месте и лишено судьбы,
и если свести с ума требуется пустяк,
то начеку ольха, вязы или дубы.

Чем мускулистей корни, тем осенью больше бздо,
если ты просто лист. Если ты, впрочем, он,
можно пылать и ночью, включив гнездо,
чтоб, не будя, пересчитать ворон.

Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь,
сделают карандаш или, Бог даст, кровать.
Но землю, в которую тоже придется лечь,
тем более — одному, можно не целовать.


И.Б


ОФФТОП |Я памятник воздвиг себе иной!.. (1962) Иосиф Бродский.

    • 18 ноября 2019, 20:35
    • |
    • qxr1011
  • Еще
Я памятник воздвиг себе иной!

     К постыдному столетию -- спиной.
     К любви своей потерянной -- лицом.
     И грудь -- велосипедным колесом.
     А ягодицы -- к морю полуправд.

     Какой ни окружай меня ландшафт,
     чего бы ни пришлось мне извинять, --
     я облик свой не стану изменять.
     Мне высота и поза та мила.
     Меня туда усталость вознесла.

     Ты, Муза, не вини меня за то.
     Рассудок мой теперь, как решето,
     а не богами налитый сосуд.
     Пускай меня низвергнут и снесут,
     пускай в самоуправстве обвинят,
     пускай меня разрушат, расчленят, --

     в стране большой, на радость детворе
     из гипсового бюста во дворе
     сквозь белые незрячие глаза
     струей воды ударю в небеса.
  

ОФФТОП |Стансы (1962)

    • 15 ноября 2019, 19:42
    • |
    • qxr1011
  • Еще
Иосиф БродскийСтансы (1962)
 
Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы
 




Е. В., А. Д.

     Ни страны, ни погоста
     не хочу выбирать.
     На Васильевский остров
     я приду умирать.
     Твой фасад темно-синий
     я впотьмах не найду,
     между выцветших линий
     на асфальт упаду.

     И душа, неустанно
     поспешая во тьму,
     промелькнет над мостами
     в петроградском дыму,
     и апрельская морось,
     под затылком снежок,
     и услышу я голос:
     -- До свиданья, дружок.

     И увижу две жизни
     далеко за рекой,
     к равнодушной отчизне
     прижимаясь щекой,
     -- словно девочки-сестры
     из непрожитых лет,
     выбегая на остров,
     машут мальчику вслед.

....все тэги
UPDONW
Новый дизайн